ЧЕТВЕРТЫЙ

– Прости. Сейчас открою.

Он правда стал пробираться через несколько декоративных кустарников в горшках, наверное, их название – фикус. По крайней мере Мичи мог бы подумать, что это именно такой вид комнатных растений, популярных в просторных залах. Какучо пришлось немного попотеть, чтобы открыть дополнительное к стеклянной двери окно, под которым растянулось серое дорожное покрытие. В воображении Хитто это оно могло бы покрыться алым, подпусти он Такемичи к самому прямолинейному выходу из всех возможных. Для него так просто было потерять жизнь, ответственность за которую преступник возложил на свои плечи.

На самом деле процесс не занял много времени: открывать окна не было чем-то сложным, но Мичи всё равно оказался в выжидательном положении. Он смотрел на широкую спину, обтянутую тёмной водолазкой. Думал, что Какучо, должно быть, всё ещё много тренируется, потому что это тело ещё больше впечатляет по сравнению с тем, когда они увиделись будучи подростками. Ханагаки посмотрел на костыли, свои худые ноги и подумал: а что, если бы он был менее слабым и не таким компактным? Он мог бы бежать дольше, сопротивляться сильнее. Но это могло не понадобиться, если бы он только был менее... симпатичным... И был ли вообще?

– Какучо, а я красивый? – вырвалось у мыслителя.

Какучо в тот же миг замер, не сразу отпустив ручку окна. Вопрос Такемичи повис в воздухе, неестественно лёгкий для этого серого коридора, пропахшего стерильностью и чужим страхом. Пропахшего болезнью и болью самого друга детства убийцы. Для дня после вживления чипа, после всего этого заточения, предсмертного и напуганного состояния в момент их встречи. Брюнет медленно обернулся, чтобы рассмотреть его. Ханагаки стоял, опираясь на костыли, с лицом, которое уже научилось не просить пощады, но ещё не разучилось задавать глупые, самые опасные вопросы. И Хитто подумал о совершенно не том ответе, которого можно было ожидать.

Что сделали бы Хайтани на его месте? Какучо не знал, а Мичи представил. Ран посмеялся бы и, придвинувшись ближе, зашептал сладкие комплименты, чтобы ослепить жертву, затянув петли потуже, лишь бы не вырывался почём зря. Риндо серьёзно задумался бы, но едва ли действительно ответил, но, если и да, сделал бы это прямо. Он не придал бы этому ровно никакого значения, а просто озвучил бы факт. Да, иначе ты был бы не нужен. Санзу бы просто отверг эту идею, назвав так много изъянов, что Ханагаки подумывал бы о пластике лица... Но для друга детства этот вопрос был ударной волной или землетрясением в девять баллов.

– Красивый? – переспросил Какучо. «А что, если бы он был уродлив?» – подумал уже про себя. – «Было бы легче? Или я просто стал бы лучше прятать эту мерзкую дрожь в пальцах, когда прикасаюсь к нему?»

Тишина в комнате была такой плотной, что слышалось, как пыль оседает на подоконник. Такемичи стоял у стены, одной рукой опираясь на костыль, другой – придерживая сбитую повязку на руке. Его взгляд, уставший, но с затаённым огнём, был устремлён на Какучо. Хитто не мог отвернуться и больше не видеть каштановых кудрей, отросших чуть длиннее, чем нужно, чёрных корней. Кукольное, бледное личико с симметричными чертами и лёгкими припухлостями от частых рыданий. А самое интересное в облике – глаза, голубые, не утратившие блеска и теперь. Губы Такемичи шевелились, красиво складываясь в звуки. Какучо прикрыл свои, потом распахнул и встретился с недовольным выражением.

– Хитто, – словно ругательство вырвалось у Мичи это забываемое имя семьи. – Я спрашиваю тебя в третий раз. Я красив? – При этом лицо было скорее напуганное, чем злое, осознал наблюдатель, отступив от света, падающего из окон.

Какучо вздрогнул уже второй раз. Вопрос, который должен быть простым, как прозрачнейшее стекло, вдруг превратился в лабиринт с зеркальными стенами. Красив ли? Он видел эти глаза за секунду до того, как они стекленели. Видел, как Такемичи царапал ногтями пол, пытаясь уползти от Санзу. Слышал этот кашель – смесь рвотного позыва и подавленного крика, когда беспомощное тело предавало разум. Не видел... На самом деле, он просто предполагал, как это было с ним. По тому, как он всё же дрожит, называя имена, в каком плачевном состоянии были руки и ноги Такемичи. А вот глаза точно видел, в постели. После того раза Такемичи, словно решив проверить, не мерещится ли ему, поднёс свою руку к... И теперь эта красота... её раздавленные лепестки... они причиняли физическую боль им обоим.

– Такемичи... – голос Какучо сел. – Это сложный вопрос. Можем ли мы о нём забыть?

– Нет. – Такемичи качнул головой; в протестующем положении свет лампы скользнул по румянцу на его скуле. – Вовсе он не сложный. Для тебя, Хитто, он тем более не должен показаться тяжёлым. – Такемичи нахмурился, свёл тёмные брови к переносице, весь такой обиженный. – Ты же видишь меня насквозь, верно? Почему не можешь тогда сказать мне всё прямо? В моё лицо. Какой я, Какучо? Каким ты меня видишь?

«Именно поэтому я не могу ответить», – подумал Какучо. Да что уж там, он всем видом это продемонстрировал, когда сжал переносицу и отвернулся. Правда была чудовищной: всякий раз, глядя на Такемичи, он видел не лицо, а сцену насилия. Его тело, которое обжигали шёлковые простыни, пока сам он не мог ничего противопоставить. Истерику в три часа ночи, которую приходилось тушить с помощью большого количества воды с разбавленным успокоительным. Как Ханагаки бился затылком об угол кровати, чтобы заменить одну боль другой. Как царапал его в попытке сбежать от прикосновений после.

И всё равно каждое из этих действий, слова и поступки не делали его уродливым, наверное, поэтому никто не смог отстать от Таке и просто выпустить, что бы там Санзу ни говорил о том, какие планы имел. Изначально он мог просто выгнать Ханагаки и сделать его жизнь очень трудной, чтобы голубые глаза и быть повёрнуты в сторону Бонтен не могли. Но он не предпринял этого, а наоборот, скрыл его, пользовался беспомощностью чёрт его знает сколько раз. Даже делил с Хайтани, лишь бы Ханагаки оставался в его руках. И Хитто очень беспокоился, что этот вирус подхватил случайно и он сам.

– Такемичи, ты... – Какучо выдохнул. – Ты похож на разбитое зеркало, смотрящее вверх. В нём всё равно отражается небо, но смотреть на осколки больно. – Наконец поэтично и образно ответил он. – Если думать об этом так, то ты не красивый, а интересный. Ясно?

Такемичи долго молчал, услышав результат, которого добился. Удивительно, но в его глазах не было обиды или раздражения. Только какая-то усталая решимость, словно он заранее знал, что не услышит нужного. Всё, что произнёс бывший друг, нельзя было назвать полноценно его мнением или прямой констатацией. На самом деле Таке незачем знать, что для себя определил Какучо насчёт внешних данных своего пленника. Вопрос и вовсе выскользнул по наитию, а дальше интерес вызывала лишь реакция.

Всё же полицейский нащупывал почву весьма осторожно. Медленно, предельно внимательно, запоминая места, на которые наступал. По реакциям угадывая, что думает и чем занят мужчина, державший его свободу в своих руках. Прямо тот бы ничего не сказал, а выводя его, можно было хотя бы нащупать триггер для Хитто. Таким триггером были его чувства сожаления и попытка убедить себя, что он поступает хорошо. Хотя на самом деле он был тем ещё придурком, который только и делает что мучает. Мичи даже брала зависть от того, как легко себя обманывал друг детства, пытаясь быть хладнокровным наблюдателем.

– Понятно, – коротко бросил Ханагаки.

Он оттолкнулся от стены. Костыль противно лязгнул, и каждый шаг давался через «не могу» – нога в гипсе казалась чужим грузом, а рваные мышцы тянуло судорогой. Но Такемичи шёл. Прочь. К двери. И в его спине было столько достоинства, что Какучо показалось – перед ним стоит парень лет на восемь младше. Хрупкий. Сломанный. Но упрямый. Стоп. Почему мне кажется, что он моложе? У нас нет разницы в возрасте. И тот образ, что видел Хитто, был Такемичи восемь лет назад, амбициозно планирующим выступить против Майки и надрать монстру зад. Он не изменился...

Какучо с досадой понял: он сам загнал Ханагаки в роль жертвы. Мантра «он хрупок, он сломлен» въелась в подкорку. Но сейчас, глядя, как Такемичи, хромая, пересекает комнату, Какучо вдруг осознал – тот устал от этой жалости. До тошноты. Ему не хочется больше видеть в Таке стекло, отражающее небо, но видеть в нём истинные небеса сломает уже волю преступника. Потому что Майки был заменой Изаны так много лет, что Хитто отрёкся от всего действительно реального, живя только прошлым. А когда прошлое постучалось в его дверь, это был живой и настоящий Такемичи Ханагаки. И он предстал в картине рождения Венеры нагим и нежным, вжимая нож в живот своего преследователя.

– Такемичи, стой. – Хитто обернулся, стараясь поймать его.

– Зачем? – наоборот, не оборачиваясь, бросил Такемичи. – Чтобы ты снова сказал мне про «благо»? – Этот вопрос уколол даже чуть сильнее сравнений, которые позволял себе Ханагаки. – Хитто, – в голове Таке сейчас несколько планов. Все они дерьмовые. Камеры по углам. Чип под кожей на руке. Нога сломана. И время... – Ты можешь сколько угодно меня жалеть, но я не буду тебе доверять. – Он всё же повернул голову, и профиль его в полумраке стал похож на старую гравюру – резкий, измученный. – Время сейчас работает против меня. Через неделю я даже не узнаю, где буду. И смогу ли избежать этого. А ты всё продолжаешь молчать, не дав мне и шанса надеяться, что я всё ещё что-то значу.

Неустойчивый, но уже наловчившийся двигаться с опорой герой стал выглядеть менее беспомощно. И впору сказать, что он лишился всего очарования сонного взгляда и заспанного личика, полностью растрёпанного гнезда на голове. Но он всё ещё хорошенький, как бы об этом сказал Ран. Всё ещё... Какучо хочется не думать о том, что коллеги продолжали делать с его старым знакомым... С их старым знакомым. Двухцветные глаза убрались от него подальше, всматриваясь в пёстрый ковёр коридора. Пленник же цокнул одной из опор, как копытом, и спросил прямо, уже без всяких «красив ли»:

– Куда ты хочешь меня направить? – Какучо не решился смотреть на просящего. – Ты не Санзу. Но ты ведь рассуждал с ним об этом, я знаю. И вообще... – он сглотнул, – хочет ли этого Санзу? Избавиться от меня твоими руками.

– Такемичи, – Какучо открыл рот. Закрыл. Все слова о безопасности, о том, что «так надо», о том, что «это ради твоего же будущего» застревали в горле, как рыбьи кости. – Санзу... – начал он.

– Не надо. – Такемичи потерял интерес мгновенно, как только услышал эту нотку сомнения в голосе. – Всё ясно. С самого начала было.

Он не думал, как поступить; он знал, что Хитто не пойдёт ему навстречу. Не объяснит, куда хочет кинуть живой труп. Ему хотелось бы расплакаться, но что же он будет делать позже одинокой ночью? С Хайтани плакать по ночам было нельзя. Таке испугало то, что он снова о них подумал... И это вызвало последующую злость. Он разжал пальцы. Костыли с грохотом покатились по паркету. И Ханагаки – специально, демонстративно – рухнул на колени. Боль от удара гипсом о пол пронзила до висков, но он даже не поморщился. Почему он так поступает с Какучо? Потому что может; в отличие от остальных, тот с ним лицемерно ласков.

– Такемичи! – Какучо рванул к нему, но остановился в метре. – Ты с ума сошёл? Твоя нога...

– А что моя нога? – Такемичи поднял спокойное, почти отстранённое лицо. – Это протест, Хитто. Против недостатка информации. Ты либо говоришь со мной как с равным, либо поднимаешь меня силой и снова запираешь за этой чёртовой дверью. – Активно жестикулируя, шатен указал на спальню. – Выбирай.

Какучо замер. В голове пронеслось: «Всё, что я делаю, – для его блага». Но благо в очередной раз приняли в штыки. Судя по тому, как смотрел и что говорил Такемичи. Он снова устроил сцену, лишь бы лишний раз напомнить, кем он был для Какучо. Над этим небом, под этой землёй, во всех временных линиях только Такемичи отказывался принимать судьбу. Принять то, что против такой силы, как Бонтен, он не мог идти на пролом. Ханагаки даже не был готов жертвовать правом выбора. Даже сейчас, стоя на коленях. Хотя скорее, рухнув на них сам. Без заботы о своём состоянии.

Какучо почти со стыдом напрягся, беспокоясь о пациенте больше, чем сам этот индивид. Он мог бы сломать ещё что-то. И какой смысл тогда лечить его и прятать тут, когда Какучо уже сейчас может отправить бывшего друга в очень удалённую и по всем меркам закрытую среду, пансионат для таких, как Такемичи, жертв насилия. Им даже не надо выдумывать или стараться: там их держат подальше от опасностей. Вот именно! Никакого смысла держать его тут дольше просто не было. Было бы даже лучше упрятать Мичи подальше уже сейчас, пока Санзу чем-то занят. Ведь тот всегда может вернуться. Но если это вытечет...

– Я не могу...

– Ладно, – выдохнул Такемичи, будто не сделал себе больно ради того, чтобы получить ответ. Будто ему даже не нужен был этот пресловутый ответ от Хитто, да? – Тогда отнеси меня назад в спальню. И... – Ханагаки опустил взгляд на свои пальцы. Они подрагивали и выглядели ужасно после каждой попытки убежать. – Организуй мне встречу с Санзу. К Майки меня всё равно не подпустят. Хочу увидеть хотя бы второго. – Какучо окаменел.

– Нет, – сказал он так тихо, как будто сам себя уговаривал.

– Что значит «нет»? – Такемичи усмехнулся уголком губ, вызывая у своего стражника нервную дрожь. – Ты же мой ангел-хранитель, Хитто. Исправляешь свою прошлую ошибку. Оберегаешь меня от... – запнулся Таке, – от него. Но ведь Санзу уже уехал? Ты сам сказал, что он покинул это место. Значит, опасности нет. И я ему больше не интересен. А значит, короткий разговор возможен. Мне больше ничего не нужно, кроме этого. Я хочу быть кое в чём уверен. Ты можешь помочь мне с этим вопросом?

Какосик покачал головой, совсем не желая продолжать диалог в таком ключе. Он присел и на руки поднял Мичи, который временно поддался. Ждал, что ему дадут желаемое так легко? Проблема была в том, что Какучо помнил. Как Санзу смотрел на лежащего без сознания Такемичи. Как облизывал губы, когда был внутри парня. И как Ханагаки шептал в бреду: «Не надо, прошу, не надо...». Так часто он видел испуг и предположение полицейского о том, что всё может повториться. Так долго ненавидел и мирился с этим, что даже теперь его выводило только это имя, произнесённое Ханагаки.

– Просто, – с мольбой произнёс Какучо, – пожалуйста. Дождись. Мы скоро уезжаем отсюда. Дождись хотя бы отъезда. И просто попытайся прекратить о них думать. Я не дам им вернуть тебя назад или причинить вред снова.

– Отъезда? – Такемичи вдруг посмотрел на него с таким пониманием, от которого у Какучо свело живот. – Ты собираешься меня скрывать. Прятать. Для остальных я уже мёртв, да? И вопрос решён, тебя, сука, останавливает только то, что ты испытываешь от этого вину!

Какучо промолчал. Этого было достаточно. И звучало как настоящее признание – вся эта тишина. Вся эта сводящая с ума тишина, тянувшая к голубоглазому свои костлявые руки. Он уедет по воле Хитто, это было ясно изначально. Но то, что он мёртв для других... Он думал, ему показалось, не мог просто вспомнить, когда успел услышать слова о своей будущей смерти. И в таком случае мёртвого нельзя вернуть к живым. Тогда Такемичи задал последний вопрос. Тот, что вертелся на языке всё это время, пока он лежал с закрытыми глазами и притворялся спящим.

– А Майки? – Ханагаки поднял лицо, и в его зрачках отразилась лампа, похожая на маленькую адскую звезду. Майки, чьи глаза отражали только бездну. Майки, вмявшийся за расчленение и попытавшийся уйти, оставляя босыми ногами кровавые следы. А потом, как Такемичи отнёс его и передал Какучо. Почему-то Какучо не запомнил этого. Наверное, не придал особого значения, или времени не хватило на проверку. Да, Какучо не помнил, что Четвёртый виделся с Майки, а другие, кроме Дайна, не знали. – Как объяснят Сано моё положение? – Какучо криво усмехнулся. Он решил не врать. В этот раз – ни слова лжи.

– Майки скажут правду. – Бесчеловечно было вести себя столь холодно, когда речь о смерти Такемичи. Но что с того?

– Какую? – сделал вид, что не понял, Такемичи. А может, он и правда не понял или не до конца верил в это.

– Абсолютную. Всю, от первого дня до последней секунды. Нет смысла скрывать от него что-то такое важное.

Такемичи нахмурился. Тишина затянулась. А потом до него дошло. Медленно, как яд по венам. Если Майки узнает всю правду... если ему станет известно, в каком состоянии Санзу держал Ханагаки, что с ним делал... то вопрос будет стоять не о наказании. О жизни. И Санзу, который раньше единолично решал судьбу Такемичи, сам станет этой судьбой. Но Мичи не знал толком, как реагировать. Стыд присутствовал при нём с самого начала, когда Доракен раскрыл тайну белого плаща. Но теперь он делал это не с незнакомыми лично людьми, а с подчинёнными Манджиро.

– Ты думаешь, – прошептал Такемичи, глядя куда-то сквозь Какучо, – он способен убить своего заместителя? Того, кто прошёл с ним сквозь создание ада? Может ли Майки забрать жизнь Санзу?

– Тебе нужно отдыхать. – Какучо только сейчас дал Мичи понять, что тот уже лежит на кровати. И пусть прошло немного времени с раннего утра, у Такемичи не хватило сил сказать это. – Я отвечу на все вопросы, какие смогу. Но не сегодня.

Такемичи пялился на костыли в углу комнаты. Но просить подать их не спешил. Он думал о том, что правда – это оружие. И что если Майки её примет, то мир, который с таким трудом строили эти безумцы, рухнет. Рухнет на головах у всех. Такемичи не думал, что его присутствие станет причиной разложения, но казалось, что теперь это неизбежно. Мичи нужно было придумать, как спасать своего мучителя от рук его милого и осквернённого Майки, который задушит Хару не спеша. Мичи поднял взгляд на бывшего друга, и ему захотелось развеять тоску и панику, движимую по горлу.

– Ты не ответил на главное, – вдруг сказал Такемичи, глядя в пол. – Красив ли я для тебя, Хитто? – И это как будто вернуло их к началу. К тому самому моменту и сравнению с битым зеркалом. Но теперь Такемичи во взгляде Какучо – ядовитый и очень редкий цветок.

– Ты – самый уродливый человек из всех, кого я помню, – ответил Какучо с горькой нежностью. – Поэтому не задавай больше вопросов, ответы на которые просто неудобны. – Он снова ему солгал, и эта ложь стелилась как шёлк.

Такемичи кивнул, принимая и этот ответ. И, опираясь на руки, облокотился о подушки. Время утекало сквозь пальцы, как песок. Но теперь он хотя бы знал, что с этим песком делать. Или ему только казалось, что знал. Какучо посмотрел на Ханагаки снова, в этот раз он показался более спокойным. Но опять не сдвинулись с мёртвой точки, словно бетонная плита, приваренная за петли намертво. Если бы Мичи действительно хоронили, то накрывали бы ею, чтобы не выбрался и не разрушил себя заново. А пока он проводил дни в тишине. Той, что пугала его и не приносила ответов. В той, что царила в его нынешнем мире, подле номера три Бонтена.

⌛ ⌛ ⌛

Казутора проснулся от шума внизу. Не грохота, нет – скорее от того особого звука, когда стекло встречается с деревянной столешницей не так тихо, как хотелось бы. Он сел на кровати, прислушиваясь к темноте. Второй этаж, их с Чифую дома всегда казался ему убежищем. Тихим, тёплым, пахнущим деревом и стиркой. Но сейчас оттуда, снизу, тянуло чем-то горьким. Полынью? Нет, наверное, спиртом. Сперва он оценил, не повторится ли тот шум снова, ведь Торе могло причудиться. Вместо шума он слышал несколько шагов. Совладелец зоомагазина надел футболку и спустился.

Казутора был благодарен Чифую всю свою жизнь – ту, что осталась после выхода из тюрьмы. Он помнил каждую минуту своего заключения: бетонные стены, запах хлорки и лицо Беджи, которое он убил собственными руками. Чифую потерял тогда друга. И всё равно – принял. Принял убийцу, помог, оградил от одиночества. Подарил ему этот дом, этот зоомагазин на первом этаже, эту тихую жизнь среди клеток с хомяками и аквариумов с рыбками. Подарил мечту самого Кейске, которую позволил разделить пополам. Для Ханемии Казуторы это было чудом из чудес.

А ещё чудом было вернуть общение с Доракеном и остальными основателями. Да. Они всё еще держали дистанцию от Казуторы какое-то время, но потом действительно приняли назад. С некоторыми новыми товарищами, которые появлялись в их жизни, – осторожно, будто проверяя, не больно ли, он тоже смог найти контакт. Он потратил много времени, едва зная о том, чем жили Свастоны после его ареста, поэтому старался проявлять интерес. Когда подход стал окупаться, Ханемия стал самым счастливым человеком из всех. И в такие моменты там всегда был Чифую, чтобы поддержать, подбодрить или утешить.

И был среди старых знакомых тот самый Такемичи Ханагаки. Человек, который после работы в новом отделе часто выглядел как настоящий зомби – синяки под глазами, бледное лицо, вечно сбитые костяшки, нервный, хватающийся за несуществующую кобуру. Казу и представить не мог, что тот так далеко зайдёт. Как и не думал, что Ханагаки погибнет так неожиданно. На мирном, хоть и засекреченном, учении. По дороге домой. Просто – не вернулся. И для Мацуно это было новой трагедией. Его друг, которым он дорожил не меньше Кейске, уехал, ни словом не обмолвился о возвращении и погиб по пути.

Теперь Казу стоял на лестнице, и холодок пробегал по спине. Свет на кухне горел. Чифую сидел за столом в той самой позе, которую Ханемия уже выучил наизусть: локти на столе, пальцы сжимают стакан, спина сгорблена. Пустая бутылка. Вторая на подходе. Тора не знал, как часто Мацуно пил в дни, когда не виделся с Наото. Он вообще старался об этом не думать. Потому что правда была слишком горькой: именно Казутора лишил Чифую одного друга. А теперь и второй – погиб. Он вошёл на кухню. Сделал шаг. Остановился. В голове вспыхнула мысль оставить всё как оно есть. Не бередить рану...

– Чифую... Мне жаль тебя прерывать, но ты в порядке? – Чифую даже не поднял головы. Только пальцы чуть сильнее сжали стакан. Такой была реакция на ощупывание почвы. Казу хотел спросить – про себя, про их общую жизнь, про то, не слишком ли тяжело ему одному тащить всё это. Но вопрос застрял в горле. – Не рано ты встал? – спросил он вместо этого. Глупо. Боязливо. Толком даже не выжидая ответа.

Чифую пробубнил что-то неразборчивое. Он был слишком пьян, чтобы симулировать внятную речь, так что это не было удивительно. Что-то про то, что «неважно» и «всё равно не спится». Стандартные, в общем, ответы пьяниц, которым докучают. Потом он поднялся, шатнулся, но устоял. И пошёл к раковине умываться, оставляя за собой запах перегара и чего-то тяжёлого, осевшего в воздухе. Казу смотрел ему в спину, не решившись последовать за ним для подстраховки. В последние дни Чифую становилось хуже. То у него ночные подъёмы, то внезапно портилось настроение...

Казу невольно сопоставлял это с тенденцией – встречами с бывшим коллегой Ханагаки. Наото Тачибаной. Детектив, чьи серые глаза кололи при встрече, осанка была ровной, аура говорила ещё до того, как начинал это делать блюститель закона. Такемичи не был похож на своего начальника, и это было к лучшему. Потому что каждый раз после этих встреч Мацуно возвращался другим: более замкнутым, более нервным, более... готовым к потере. И его сожитель стал тайно ненавидеть причину этого. Возможно, Чифую не стоило продолжать. Возможно, следовало остановиться, пока не поздно.

Но Казу не умел говорить такие слова. Он просто принял на себя всё: заботы о магазине, быт, готовку, уборку, обслуживание клиентов, которых с каждым месяцем становилось всё больше. И заботу о самом Чифую, который сейчас стоял над раковиной, смывая с лица не столько сон, сколько вчерашний вечер. О боже, хотел сказать Тигр, и попросить прощения, даже не зная толком за что... Он многим задолжал и Такемичи тоже. Теперь и этот долг остался не оплачен. Теперь Чифую не мог спокойно спать, и Ханемия даже близко не подходил к правде, что же на самом деле гложет сожителя.

– Подожди, я приготовлю завтрак, – тихо сказал Казу. – Поешь. Хотя бы немного. Ладно? – Чифую не ответил. Кажется, что Торе ответ даже не был нужен, главное, что кошатник сейчас тут с ним, а не где-то страдает в одиночку.

Так что после завтрака Ханемия ещё думал, что всё придёт в норму. До обеда было тихо. Слишком тихо. Будто он не жил с ещё одним человеком, который бывало шумел и ронял вещи не хуже домашнего питомца. Обычно зоомагазин звучал живо и по-доброму всегда. Даже когда оба ругались, заканчивалось всё дружным смехом. Этому они с Мацуно очень привыкли и тайно радовались, что могут проводить дни в любимом деле в неодиноком доме. Тора никогда не знал настоящей мечты Чифую и верил, что тот делил её с Баджи с самого начала. Наверное, поэтому он не совсем понимал, насколько глубокий след оставила гибель друга для них обоих.

Казу работал внизу, в магазине: кормил рыбок, чистил клетки, перебирал корма. Обычно кто-то один занимался кассой, кто-то следил за кормушкой и уборкой. Сегодня всем занимался один Тигр, на что не жаловался бы, если бы не представлял Чифую с чашей спиртного в руках. Пару раз заходили покупатели – девочка с мамой купили хомяка, пожилой мужчина спрашивал лекарства для попугая. Казу улыбался, говорил приветливо, отпускал товар с маленькими скидками – просто потому, что так было правильно. Таков был идеальный мирок зоомагазина, где каждого клиента ждал молодой и добродушный парень с красивым лицом и улыбкой.

Но мысли этого красивого мужчины были наверху. Там, где оставался его начальник. Чифую так и не вышел. Даже носу не высунул, чтобы наругаться или убедиться, что партнёр по работе справляется с нагрузкой. Казу слышал, как он иногда ходит по комнате, не больше, дальше – тишина. И эта тишина пугала его. Это было хуже, чем если бы он кричал или плакал, бился в истерике, угрожал и ломал вещи. Тишина значила, что Мацуно снова прокручивает в голове похороны. Или ещё что похуже. Он не вымещал накопившееся разочарование, а переполнял его ещё больше, напивался и много думал. Какие мысли преследовали его, было тайной за семью печатями.

К обеду Казу поднялся наверх, чтобы позвать Чифую поесть. Это были онигири с тунцом, которые Чифую хотел до того, как ему сообщили плачевную новость в тот солнечный четверг. Тора ожидал, что поднимется и постучит, но дверь в спальню была открыта, и он увидел: Мацуно уже одет. Не в домашнюю одежду, а в то, в чём выходят на улицу. Свежий, выбритый, с ледяным спокойствием на лице. Ещё больше тоски по Такемичи Ханемию пугал этот контраст поведения, будто что-то было не так, как он себе представлял. Будто на самом деле у них был большой разрыв во взглядах на этот мир.

– Ты куда-то собрался? – спросил Казу, хотя ответ уже знал. Ему это не нравилось – выпускать Мацуно куда-то в подобном состоянии. И чаще всего, спрашивая, он слышал имя Наото Тачибаны, что всё больше беспокоило. Что за связь образовалась у Наото и Чифую, что первый так часто проводил время с последним?

– Да, – коротко бросил Чифую, натягивая куртку. Из него снова приходилось выбивать ответы по кусочкам, от чего второму стало неловко продолжать. Но он это сделал.

– Куда?

– К нему.

– К кому?

– Не прикидывайся, Казутора. – Казу замолчал. Потом сделал шаг вперёд, перекрывая выход из комнаты. Не агрессивно – скорее просяще. Взгляд у него тоже был почти умоляющим.

– Останься, – сказал он. – Пожалуйста. Сегодня не надо уходить. Ты вчера пил, сегодня выпивал, у тебя голова болит, желудок пустой... Останься. Я приготовлю суп к онигири. – Чифую на секунду замер. В его глазах промелькнуло что-то – благодарность? сожаление? раздражение? – но он тут же спрятал это за привычной маской. – Чифую?

– Не могу, – ответил он. – Есть дела. Имущество Такемичи. Он оставил после себя вещи, нужно разобраться. Кому что, куда отдать... Ты же знаешь.

– Знаю, – тихо сказал Казу. И вдруг его прорвало. – Знаю, Чифую! Знаю, что ты уже вторую неделю таскаешься по этим делам! Знаю, что возвращаешься с мёртвым взглядом! И знаю, что такими темпами ты положишь к Такемичи и себя! – Чифую медленно повернулся к нему. Взгляд стал тяжёлым.

– Что ты сказал?

– То, что слышал! – Казутора чувствовал, как горло сжимается от горечи, но остановиться уже не мог. – Это траур, Чифую. Я понимаю. Но это не может быть... это не похоже на горе! Это похоже на безумие! Ты не ешь, не спишь, пьёшь каждую ночь, а днём ездишь куда-то, где тебя снова и снова размазывают по стенке! Если так пойдёт дальше, тебе нужен врач. Настоящий. А не бутылка и не я с моим ебучим супом! – Чифую молчал. Долго. Так долго, что Казу уже пожалел о своих словах. Может, стоило быть помягче? Может, нужно отпустить? – Пойми, у Такемичи есть семья, – добавил он уже тише. – Может быть, стоит передать дела им? Ты не обязан всё тащить на себе...

– А ты помнишь его семью на похоронах? – перебил Чифую. Голос его был спокоен – настолько, что это пугало. Казу замялся.

– Я... – Он напрягся, но лица тогда смазались, он не мог их разобрать. – там было много людей...

– Вот именно, – Чифую усмехнулся. – Много. А из родственников пришёл только кузен. Который вёз себя как самое невоспитанное чмо, какое я видел в жизни. Спрашивал, как долго ему ждать, чтобы уже уйти. – Казутора опустил глаза. Он не должен был вспоминать этого, не должен. – И это не всё, – продолжил Чифую. – Таке оставил завещание. Чёткое. Распоряжаться его пожитками уполномочен не родственник. Не те, о ком Мичи при жизни даже не упоминал. А те, кто был рядом. Кто провёл с ним пусть не всю жизнь, но видел в нём друга и человека. Понимаешь теперь, почему я не могу всё бросить? Он оставил это для нас с Тачибаной.

Казу молчал, потому что понимал слишком хорошо. У него самого с семьёй не было ничего общего так давно. Мать, которая выбрала его отца и терпела побои от тирана, ничуть не стараясь уйти и забрать его тоже. Они оба видели в Казуторе отражения друг друга. И в прошлом только Баджи с Майки стали отрадой для мальчика. А после смерти Баджи появился Чифую. Что, если у Такемичи за всю его жизнь так и не появилось достаточно светлого пятна? Наверное, поэтому Тора отошёл и кивнул. Признал, что хотя бы после смерти у Мичи должно быть это внимание. Чифую надел обувь и взял ключи. У порога он обернулся – и его лицо вдруг смягчилось. Совсем чуть-чуть.

– Ты хороший, Казутора, – сказал он. – Спасибо, что волнуешься. Я вернусь.

– Знаю, – ответил Ханемия. И добавил почти шёпотом: – Будь осторожен.

Дверь закрылась. Казутора остался стоять в прихожей, глядя на замок. Потом медленно опустился на корточки, прислонился спиной к стене и закрыл лицо руками. Он так хотел, чтобы они оба были счастливы. Но счастье кончилось в тот день, когда остановилось сердце Такемичи. Чифую вышел на улицу и глубоко вдохнул холодный воздух. Голова болела, желудок скручивало, но он привык. Он научился жить с болью ещё тогда, когда Казутора не было рядом. И сейчас эта боль была почти родной. Он уже собирался сесть в машину, когда его догнал Казу. Тот выбежал из дверей магазина, запыхавшийся, с растерянным лицом.

– Чифую! Подожди! – Мацуно обернулся.

– Что ещё? – Казутора подошёл ближе. Постоял, помялся. А потом выдохнул то, что вертелось на языке всё это время:

– Я... – Тора вмял себя в руки, попытавшись меньше мямлить перед Чифую, – знаю, что ты ходишь с Наото к психотерапевту. Я не хотел лезть, но... – Никаких «но», он просто уже об этом слышал, ничего такого. – ты упоминал. И я подумал... – Он в очередной раз замялся. Чифую поднял бровь, указывая на это. – Подумал, что ты молодец. Я хочу дать тебе столько времени, сколько потребуется. Но когда тебе понадобится помощь, не отворачивайся от меня. Я хочу быть полезным. Хочу помогать, как это делаешь для меня ты сам.

Анализируя слова Казуторы, Мацуно чувствует себя слегка виноватым, хоть в этом нет обмана. Вернее, того, что можно было бы назвать обманом. Речь о психотерапевте, которого они посещали с Тачибаной, верно? Он не лгал, потому что... она реальна. Йоко Кацуки. Живой человек, и они действительно принимают её с детективом, но сейчас она выполняет совсем не ту роль, что прежде. Чифую пришлось просто кивнуть, когда Казу смотрел в его глаза. Да, она действительно психотерапевт. Но в прошлом... она работала в отделе полиции. И теперь она часть расследования.

Расследование... которое не сдвинулось с места ни на шаг с тех пор, как они нашли тело Мичи. После того, что с Таке сделали... После всего, что он пережил. Расследование стоит. Но она – часть его. Йоко. Но откуда Тора узнал, что Чифую посещает её? Кажется, сам владелец зоомагазина не помнил, чтобы упоминал это как-то между ними. Наото рассказал ему? Несмотря на то, что Чифую молчал. Очень долго. Даже теперь толком не уверен, что можно, а что нельзя упоминать. Ветер трепал его волосы, и на секунду он показался Казуторе бесконечно старым – старше всех их, вместе взятых. Пережившим долгую бурю.

– Спасибо, – наконец произнёс Мацуно. Голос его был пустым, не отражая истинных чувств. – Я знал, что ты не оставишь меня с этим одного. – Чифую повернулся и открыл дверь машины. – Мы с Наото посещаем её по старой дружбе. Так уж вышло... Поэтому тебе не стоит волноваться об этом. Я совсем скоро приду в себя, и всё станет как прежде. – Он сел в машину. Казу остался на тротуаре, не веря ни одному его слову. – Возвращайся в дом. Прохладно. Я скоро вернусь. – Тора кивнул, следя за тем, как друг запирает двери и уезжает прочь с участка, скрываясь за поворотом.

Где-то там Наото Тачибана уже ждал своего помощника по расследованию. Ушёл с работы пораньше, чего обычно не бывало, но сейчас подобное детективу прощали, спуская на тормозах. Он выглядел измотанным делом и бытом. Наверное, его вечный порядок оброс мхом, так что, когда Мичи выберется, он должен будет отработать затраченные усилия, помогая и ему выносить мусор с квартиры, – вяло улыбнулся Наото. А ведь этот парень так же пытался образумить сестру, которая ко всему прочему оказалась беременной. Неожиданная новость, которая должна была стать огромной радостью.

Смерть Такемичи обставили так не вовремя. Она затронула каждого, даже неочевидных знакомых. И Наото думал, что должен поскорее уничтожить Бонтен и спасти его. Он стоял у своей машины, припаркованной в дальнем углу, и смотрел на часы. Время было обговорено заранее. Когда увидел знакомую фигуру Мацуно, вышедшую из автомобиля, слегка махнул рукой, приветствуя или подгоняя. Чифую подошёл. Не здороваясь, кивнул. Оглядев с ног до головы компаньона, детектив вздохнул, подмечая следы усталости. Такие же, как и у него. Впрочем, каждый, кто был на тех похоронах, оставил в них часть себя, независимо от того, знал ли правду.

– Ты рано, – сказал Наото.

– А ты всегда тут, когда я приезжаю, – ответил Чифую. – Следишь?

– Наблюдаю, – поправил Наото без улыбки. – Есть разница. – Они помолчали. Ветер гонял по асфальту сухие листья. – У нас есть немного времени, чтобы всё обсудить, – сказал Наото, открывая дверь машины. – Садись. Йоко подъедет через пятнадцать минут. Но сначала... – он посмотрел на Чифую в упор. – Сначала ты скажешь мне, как ты держишься. Честно. – Чифую сел на пассажирское сиденье. Сжал пальцы в кулак. Разжал.

Наото ничего не сказал. Просто завёл двигатель и включил печку – в салоне было холодно. И оба знали, что никакая печка не согреет то, что внутри. А где-то в другом конце города, в кабинете без вывески, Йоко Кацуки – бывший психотерапевт, бывший полицейский – раскладывала на столе документы. Фотографии. Протоколы. И одну единственную улику, которая никак не хотела становиться вещественным доказательством. Потому что для этого нужно было признать, что Ханагаки Такемичи не просто погиб на учении. Его «убили». Вычеркнули это имя. И она знала, кого будет винить за это всю жизнь.

⌛ ⌛ ⌛

Я внимательно наблюдал за окружением из окна спальни, просто потому, что сверливший мою спину взгляд устремился на самого себя. Такемичи всё ещё вёл себя расстроенно из-за того, что в его руке появился чип. Он вертел запястьем, словно надеялся, что инородное тело исчезнет, если достаточно сильно на него злиться. Рука в свете от открытого окна показалась ему чрезмерно бледной, это стало надоедать, судя по тому, как он цыкнул и перевернулся. А мою спину снова стал щекотать этот навязчивый интерес. Наверное, его беспокоило, что я стою тут уже довольно давно, ничем не занятый. Но вопрос, который он задал, отличался от того, что мог придумать себе я.

– Эй, ты знаешь, что моя рука не такая уж и ценная? – буркнул он, не подавая виду, что всё это время смотрел не на руки, когда я обернулся.

Мне довелось в очередной раз ощутить, как внутри закипает глухое раздражение. Пряное, неуёмное, до боли неприятное чувство. Потому что мой подопечный – этот вечно ноющий, дёрганый Ханагаки – умудрялся дразнить своего похитителя намеренно. Даже когда не хотел. То он нежно-добренький и принимает всю заботу, как потерявшийся котёнок, то пуглив до неузнаваемости, то просто бесит. Как справляться с новой реальностью, мы оба не понимали, и инструкций не прилагалось. Я лишь пытался оставаться с ним в меру отстранённым, но кажется, именно это тревожило его сильнее всего, запуская череду издевок и попыток зацепить.

– Я вживил его в тебя, потому что ты подвергаешь себя опасности, – я говорил ровно, но в голосе прорезалась сталь. Такая ощутимая, как когда Санзу вырезал ножом символы на коже Мичи. Угроза последовала немедленно, пуская по позвоночнику дрожь. – Знаешь, я мог бы сделать это в твою шею в следующий раз, если ты что-то совершишь со своей рукой, Такемичи.

– Как хорошо, что ты на ходу не такой изобретательный. – Голубые глаза наконец прекратили анализировать пространство, что облегчило мою жизнь на какой-то короткий срок. Теперь наблюдателем стал я. А Ханагаки принялся методично доедать фрукты со своей тарелки. Скривился – они оказались отвратительно кислыми. – Тебе стоит тоже их пробовать, перед тем как давать мне, – бросил он. А потом, словно забыв о только что сказанном, добавил с деланным безразличием: – А точно, Санзу ещё не вернулся? Или Хайтани.

Я скрипнул зубами, силясь ничего не ответить Такемичи. Меня опять выводили из равновесия всего лишь имена этих ублюдков. Даже несмотря на то, что Такемичи вынужден был передвигаться только с моей помощью долгое время. Даже несмотря на то, что теперь у парня появились костыли – но его нога была в таком состоянии именно по вине Санзу. Косвенно – и по вине Хайтани тоже. Так как он мог просить с ними встретиться? Неужели не понимал, что эти трое не желают его отпускать, что за последнее время было понятно на примере Санзу? Чтобы он только не появлялся возле Таке, пришлось выпереть его на задание, когда он вернулся с данными о предположительно будущем месте нахождения Мичи.

– Они все на задании, – отрезал я.

– Ты дал его уже после моей просьбы о встрече, верно? – Догадливый и настырный полицейский, пронеслось у меня в голове, но я сдержал это в уме.

– Верно, Такемичи. – Согласился я, даже не думая откосить от этого вопроса. Пусть довольствуется своими малыми крупицами информации, которые выпрашивает. – Доволен ответом? Не трать своё время на глупости. – Наступила пауза. Тишину нарушал только скрежет вилки по тарелке. Такемичи скрёб её с очень задумчивым взглядом, поэтому мне стало как-то неудобно. Это привело к решению высказать хотя бы одну хорошую новость. – Через неделю тебе снимут гипс, – сказал Какучо, внимательно следя за реакцией. – Твоя нога должна быть уже цела. И всё остальное. Больше никаких костылей, сможешь разрабатывать ногу ходьбой.

Мичи замер со смесью страха на лице. И я увидел это – не облегчение, не радость. Настоящий, живой ужас. Эта перспектива напугала Ханагаки больше, чем радовала. И я знал почему: стоило этому случиться – и Ханагаки упекут в какое-нибудь закрытое учреждение. Подальше от всего. Подальше от него самого. Подальше от жестокого мира Бонтена и внешнего за его пределами. Определённо это звучало одиноко и тоскливо. Но разве я должен сочувствовать тому, ради чего так долго старался? Я не должен забывать, что Такемичи опасен для организации, и его следует убрать с пути как можно раньше.

– Почему я не могу остаться тут? – тихо спросил Такемичи. Его глаза сияли или переливались с помощью влаги. Он едва ли не плакал, задавая вопросы бывшему другу. – Раз Майки всё равно всё узнает, не является ли то, что ты делаешь, самодеятельностью? Почему, Какучо?

– Потому что знать и видеть самому – разные вещи, – жёстко прервал его я. Такемичи с виду стал ещё более обеспокоенным. – Я не могу предвидеть, что с тобой будет в момент встречи. Поэтому предпочту не наблюдать этого вовсе, Такемичи. Ты уже доел? – Я приблизился, чтобы забрать у парня тарелку.

– Чем тогда занят ты? – Мичи поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то слишком пристальное. – А? – Будто он поймал кого-то за руку при совершении преступления. Я же толком не понял вопроса. – Почему ты всё время тут в последние дни? – продолжил Такемичи. – Разве дела не требуют чаще быть вне этой комнаты? Это странно. Ты всё чаще остаёшься и присматриваешь за мной. Потому что совсем скоро я это место покину?

Я, который просто стал замечать за собой желание побыть рядом дольше, напрягся, когда на это указал Ханагаки. Внутри что-то кольнуло – не то стыдом, не то злостью. Что ж, я виноват сам. Не надо было быть таким предсказуемым. Такемичи всё наблюдал, когда я отвернулся первым, делая вид, что поправляю манжету. На деле костюм вовсе этого не требовал. В голове снова всплыл Харучие, ушедший на подпольное задание, которое я ему навязал сам. Ведь мысль, что нечто вроде надругательства над Такемичи может повториться, бередила меня как рану. Всё глубже клыки вины вливали яд в мои мысли.

– Просто отдохни до того дня, как я вытащу тебя, Такемичи, – сказал я глухо. – Ладно?

Тот ничего не ответил. Только снова принялся ковырять кислые фрукты, и мне почему-то показалось, что Такемичи не верит ни одному слову. Наверное, так было лучше. Пусть не доверяет, пусть отталкивает, он должен уметь сохранять трезвый рассудок. Чего мне рядом с ним не дано. Немного, но я завидую Такемичи. Его воле к жизни, его героическим поступкам и возможности следовать за кем-то. Но порой тёмные мысли возвращают в день грехопадения с Санзу, и я уже начинаю сомневаться, не испытываю ли зависти к насильнику Ханагаки.

⌛ ⌛ ⌛

Чифую и Наото облажались. И оба они это чувствовали – той липкой тяжестью в груди, когда идёшь по ложному следу уже несколько часов, а внутри всё понимаешь, но не хочешь останавливаться. Потому что иначе время уйдёт, да и другого выхода просто не существует. Не хочется думать о том, что где-то там далеко сейчас есть любимый или просто родной человек, которого пытают когда-то его бывшие товарищи. При этом один из вас – детектив, который должен делать вид, что герой мёртв, как и второй должен притворяться, что несёт бремя потери друга. Это постепенно ломает Тачибану и Мацуно.

Даже сейчас каждый думал о своей проблеме. Наото – о беременной сестре, чей муж не мог её утешить после якобы кончины Такемичи. Он видел её лицо, когда в последний раз заезжал: опухшие глаза, пустой взгляд в стену. И ничего не мог сделать. Просто потому что ему следовало молчать, не привлекая внимание коллег. Чифую – о Казуторе, которого оставил утром. Вспоминался расстроенный взгляд, когда он вышел, и это было неправильно. Надо было сказать что-то тёплое, а не просто уйти прочь. Нужно было сказать, что он тоже хочет уберечь Тору от всего этого дерьма.

Они оба собирались выведать у нескольких некрупных подпольщиков – не доставлял ли кто Бонтену наркотики в последнее время. Наото по шифрованной связи достался факт: один из руководителей стал чаще посещать точки сбыта. Это и напрягло, и давало зацепку. Только след ощутимо никуда не привёл. Видимо, им дали непроверенную информацию. Чёрт бы побрал этих информаторов. Вот так сломя голову движешься по следу, а он – лишь оборванный канат. Сидя за барной стойкой, рассуждать толком не приходилось, потом они переместились с бара на отдельный столик. Вдруг захочется обсудить неудачу.

- Что теперь? – Чифую отпил текилы, наблюдая за тем, как грани отбрасывают свет на деревянное покрытие.

Стиль заведения был в меру роскошным, но и не броским. Сюда однажды приходил Наото – чтобы встретиться с Мичи под его другой личиной. Сейчас здесь было почти пусто, только гулкий свет над стойкой и бармен, делающий вид, что не слышит их разговор раньше. Теперь они от него были подальше, но всё равно казалось, что уши у того привыкли улавливать разговоры гостей. Мацуно сидел с Тачибаной, не выглядя непринуждённым гостем. И сам Наото сильно отличался этим своим костюмом, говорящим прямо: блюститель закона. Стоило надеть что-то другое, – поздно задумался детектив, он отпил своего напитка и хмыкнул:

- Понятия не имею. У нас очень мало возможностей. Есть лишь некоторые передвижения, о которых известно полиции. Мы их с тобой прочесали. – Он сжал стакан так, что побелели пальцы. – Блять, я ждать дольше не могу. Может, проще брать штурмом каждое подпольное здание? – со злобным выражением спросил у пустоты мужчина.

- Нашёл место, в котором такое говорить, – буркнул Чифую, косясь на бармена. – Но ты прав. Я не хочу тратить время. Чувство, словно с каждым днём его всё меньше. Если мы не успеем, вот-вот может случиться что-то пугающее. – И на самом деле Чифую был слишком близок к правде, сам того не осознавая.

- Да, – кивнул детектив. И вдруг его голос дрогнул. – Я столько не смог сказать Такемичи перед уходом... – Тогда, когда они ещё могли видеться как прохожий и Ватанаки Коити. А теперь от магии последнего поцелуя остался ком в горле и вид с камеры наблюдения. – Я урод. Я смотрел ту съёмку вдоль и поперёк, пытаясь понять, что случилось после. Я вгрызался в анализ Йоко, но это – как она и говорила – ни к чему не привело. Я просто вскрыл это и всё. – Он долго не мог понять, что ощущает на самом деле после увиденного. Его обгладывали страх за Такемичи, злость от бессилия и зависть. К тем, кто даже таким способом, но были ближе к его Такемичи, чем он, которого ждала только новость о смерти.

- Наото, брось, – Чифую поставил стакан и посмотрел на Наото с той странной серьёзностью, которая появлялась у него редко. Да, он мог быть слишком мрачен последнее время, но и он умел подбадривать не только лишь некоторых из друзей. Вот такой дружелюбный парень. – Такемичи... Он сильный. И он это простит. Главное, чтобы не прошло тем ублюдкам. Ведь он именно такой человек. – Наото молчал, переваривая. Если бы у него была возможность, как у Такемичи, он бы не дрогнув убил всех, кто сотворил то преступление. – Тц, интересно только, сколько кроме Санзу знают про него? – сощуренный взгляд Чифую был направлен в сторону алкоголя. Поэтому суть слов детектив понял не так быстро.

- А могли бы не все? – удивился Наото. Он предполагал, что Бонтен – очень сплочённая организация с устойчивыми отношениями. Был ли он в корне не прав?

- Да вот не знаю... – покачал головой товарищ. – Просто... – И дальше мысль развивалась между ними очень любопытная. – Сомнительно, что часть из них поощряла бы подобное. В плане, там всё ещё должны оставаться люди с трепетом относящиеся к Такемичи. – Вспомнил Мацуно, постукивая пальцем по дереву. – По крайней мере, можно судить по прошлому составу «Свастики Канто». Но не могу быть настолько точным. – Чифую уже было хотел почесать затылок, но вернулся к серьёзной манере, замечая, как на него смотрели серые глаза. – Возможно, Какучо, который друг Такемичи... – Был же кто-то ещё, точно помнил близкий друг Мичи. – И Коко. – И только потом до него дошло, кого же он упоминал. – Точно, Коко! – Вышло громче ожидаемого.

- Чего ты кричишь? – вскочил Наото, а следом за ним – Чифую. - И последний даже выбрался из-за столика, чтобы преодолеть путь до бара, оплатив расходы вместе. И стоило получить оповещение о снятии средств с карты, Мацуно снова ринулся прочь. – Стой, я не понимаю! Мацуно? – Тачибана уже хватался за край стойки, но владелец зоомагазина не слушал. Он рванул уже прочь к выходу, не оборачиваясь. А остановился только у машины. Дышал тяжело, словно пробежал марафон. Наото догнал его там же, будучи очень рад, что приехали они на его служебном транспорте, иначе пришлось бы играть в догонялки и на дороге. – Что стряслось? Я не думаю, что ты сделал какое-то существенное открытие, чтобы так скоро убегать, Чифую.

- Да... – выдохнул другой. – Я тоже не подумал... – Лицо у парня показалось слишком бледным, и это слегка тронуло Наото. Он не стал кричать. – Дело в том, что Коконой Хаджиме был тем, кто сразу последовал за Майки. И, казалось бы, он должен был быть ему очень предан. – На этом Чифую намеренно снова выставил акцент, давая мозгу Тачибаны додумать часть самостоятельно, прежде чем он продолжил. – Но у этого парня есть одна слабость.

- Какая?

- Сейшу Инуи, – ответил Чифую, обернувшись к Наото.

В глазах у друга Такемичи горел тот самый огонь, который Тачибана научился читать без слов: есть зацепка. Настоящая. Не та, что им подсунули. И так, среди людей Бонтена могли быть и те, кто не знал, что происходит внутри? Если да, то возможно, есть часть, что будет недовольна открытием. И тогда у них могут появиться союзники внутри самой организации. Оставалось только с помощью этой самой слабости наладить связь и закинуть удочку. Наото так же смог быстро воспрянуть духом, предвкушая, как план осуществится, и они смогут помочь Ханагаки. Лучшая новость за этот день.

- Если кто и может знать, где держат Мичи... или хотя бы как до него добраться... – Чифую почти улыбнулся, но улыбка вышла жёсткой. – Это Коко. Ради Инуи он сделает что угодно. Даже если придётся предать Майки. Я в этом уверен. – Чифую, звучавший убедительно, поставил точку в новом решении. Наото смотрел на него несколько секунд. Потом медленно кивнул и полез за телефоном.

- Тогда нам нужно поговорить с Коко без лишних ушей. Сможет ли твой Инуи устроить нам встречу?

- Думаю, сперва мы должны доказать, что это очень важно. – Неловко улыбнулся Мацуно. – Инуи он... Дорожит Коко не меньше. Мне не хотелось бы подставлять его. Но мы можем встретиться прямо сейчас. И наконец быть честными, хотя бы с ним.

- Лишь бы это сработало...

⌛ ⌛ ⌛

Ран и Риндо уже не помнят дни, когда они не таскались за Майки по грязным улочкам Филиппин. Среди заброшенных домов, обшарпанных притонов и просто закоулков среди дикой природы. Уже довольно давно таким был каждый условный день для братьев. Проснуться, отправиться на поиски Майки, который успел затеряться в довольно райском для его мрачных дел месте. Словно пригодный для разрастающейся болезни климат, местность легко принимала бесчинства главы Бонтен, поглощала и укрывала жестокие расправы. А им оставалось только наблюдать и ждать.

После того, как их прогнал Какучо, отправив на идиотское задание, всё пошло коту под хвост. Начиная с того, что им пришлось заменять Маджуро няньку, которой всегда был Санзу. Братья были огорчены тем, что не могли вернуть себе Такемичи. Они просто застряли тут, пока невесть что творится в Японии. Ран вспоминал о нём, играясь с зажигалкой – щелчок, огонь, щелчок, огонь. Риндо просто много думал о том, в чём же всё-таки Ханагаки выделялся. В чём была та странная притягательная сила, что заставляла даже таких, как они, держаться рядом? Или это всё надумано, а оба просто сошли с ума.

Но пока они думали, Майки уже пристрелил нескольких бойцов. Одного. Второго. Третьего. Выстрелы тонули в духоте филиппинских переулков, никто не приходил на помощь – здесь никто никому не помогал. Если редкий прохожий становился свидетелем, он сам быстро занимал место мишени. И хорошо, если только пуля убивала их. Порой Сано не избегал контрастов в орудиях. Прибегая к пыткам, он и вовсе оказался изобретательным человеком. В такие моменты даже настолько искусные мастера побаивались. Наверное, потому, что что-то такое мрачное сидело в Майки и выразилось только в моменты, когда ему нужно было пропитать одежду кровью.

– Хватит, босс, – осторожно сказал Ран, пряча зажигалку. – Может, спать пойдёте? У вас взгляд сонный. Или вернёмся в Японию?

Майки не отреагировал. Скорее наоборот, проигнорировал уже сотую просьбу о возвращении. Ему стало надоедать. Глава снова взял нож – тот самый, с удобной рукояткой – держа в руке крепко. Словно по указанному в книге рецепту, по памяти Майки отрезал трупу язык. Медленно, почти нежно вынув его изо рта и покрутив перед собой, рассматривая. А потом он вернул его, заставив труп проглотить, протолкнул это глубже в желудок. Он уже стоял по локоть в крови, но его лицо оставалось спокойным. Даже умиротворённым. Пусть ранее он был зол, не услышав ответов на какие-то свои вопросы.

И главное... Никто понять не мог, почему он вообще приехал сюда и стал расправляться с должниками, как какой-то мясник. Это было не похоже на него. Совсем. Майки привык и пальцем не шевелить ради дел Бонтен. Он сидел дома, ел сладкое и редко путешествовал на метро. Санзу всегда его преследовал. Но самое главное: пусть жестокие расправы и случались, что надолго запомнилось каждому участнику, босс не делал этого настолько массово и далеко от спальни. Ещё когда он пристрелил найденного крота, он вёл себя крайне странно, а потом и вовсе улетел. Сано всё же повернулся к ним, когда покончил с наблюдением.

– Как-то часто вы упоминаете отъезд, – голос Сано сквозил холодом, даже жест, которым он повёл рукой, казался ледяным. – Там дел больше, чем тут?

Самое страшное – это когда с трупа взгляд перетекает на подчинённых. Майки ждёт, не двигается, совершенно, словно статуя, даёт понять, что даже так бежать некуда. Ему бы позировать для художников, да только педагог на такое точно отреагирует со словами: «Какой-то человек у тебя вышел не живой». Хайтани отступают, надеются, что не разозлили босса слишком сильно постоянными вопросами. Но на деле это игра жизни и смерти, в которой выжить бывает невероятно сложно, когда чёрные глаза топят вас на месте. Ран поклонился, и Риндо повторил – привычный синхрон, отточенный годами.

– Вас давно не было, – отвечает старший, стараясь спасти одной речью обе шкуры. – Тот же Санзу переживает. Он не приехал, потому что его ранили. Так что...

– Вот как, – перебил Майки, всё ещё глядя на тело. – Я кое-что ищу... – Словно сквозь сон произнёс тот. – Если я найду это, мы сможем быстро вернуться. Это понятно? – На деле такой бы ответ решил всё, стоит только помочь в поисках, но...

– И что же это? – поинтересовался Риндо.

И почти сразу пожалел, что открыл рот. Потому что безумный взгляд Майки тронул его – скользнул, как лезвие по горлу. Риндо внутренне сжался, но не отступил. Продолжал смотреть на Сано так, словно ничего не сделал. Ран чуть приблизился, желая прикрыть младшего. Его недовольство заданием с каждым днём росло. Росло так сильно, что он был готов по возвращении напасть на Какучо и повредить ему что-то неважное. Всё же старый товарищ был слегка мил его сердцу. А вот такой удар он пережил с острой душевной болью. Но вернёмся к нашим устрашающим событиям и ответу главы.

– О... – Майки улыбнулся – той пугающей, пустой улыбкой. – Я совсем не уверен, что собираюсь найти. Хотя нет... – Его лицо внезапно стало выглядеть живо, что сильно беспокоило обоих братьев. – Это маленький ребёнок. – Но ответ посеял шок куда сильнее. Ран подумал, что ошибся, но переспрашивать не стал. В голове Риндо появилось много мыслей: о каком ребёнке могла идти речь? Внебрачный сын? Чей-то ягнёнок для жертвоприношения? – Ребёнок той женщины, которая вернулась на Филиппины. Родину одного из моих братьев. – Он помолчал, словно наслаждаясь паузой. – Я хочу вернуть его себе.

– Простите? – Ран впервые слышал такую мотивацию. Он был шокирован, если честно. – Я не понимаю... Можем ли мы с Риндо узнать, о каком ребёнке точнее идёт речь?

– Ребёнок Карэн Курокавы. – Майки поднял нож, рассматривая лезвие на свету. – Какое-то время я наблюдал за ней, чтобы узнать, что она снова родила. Странно, она очень похожа на Эмму... – Он точно уверен, но что-то не даёт ему сказать точно. – Почему же я не могу вспомнить её лицо достаточно хорошо, чтобы найти? Манилла слишком большая, верно?

Он убивал. Он терзал тела и оставлял следы крови за лезвием таких же, как в его руке, ножей. Убивал, чтобы найти ребёнка женщины, что была матерью Курокавы Изаны. В прошлом именно этот человек возглавлял ужасающее поколение, среди которых были Ран и Риндо. Хайтани поняли это одновременно – холодок пробежал по спинам обоих. Майки искал этого ребёнка, чтобы отнять, а вот будет это спасение или обречённость – пока понять трудно. Что ж, они могли это сделать. Найти некоего малыша, передать его Сано, прежде чем вернуться в Токио. Ведь тогда мотивация будет полностью исчерпана, верно?

– Я сейчас же организую поиски, – быстро сказал Ран, делая шаг назад.

В его понимании всё, что было нужно, – это найти эту Карэн, а потом похитить или отнять ребёнка. Стало даже любопытно, будет ли он хоть немного походить на Изану? Даже если та женщина не была его матерью на самом деле, как раскрылось в день его похорон. Майки кивнул – коротко, рассеянно. Он был согласен с их планом, так что тем даже было обидно, что они не унюхали причину чуть раньше. Поиски могли бы быстро пройти, чтобы потом вернуться и разобраться с Какучо и его тупой благородностью. Оба брата уже собирались уйти, но Сано задал всего один вопрос, остановив их. Один, от которого кровь застыла в жилах.

– Кстати, как там Такемичи? – спросил он тем же ровным, почти ласковым тоном. – Он хорошо поживает у вас под новым номером? Если вы его обидели, я буду очень расстроен.

Ран не смог ничего ответить, ровно как и Риндо. У них перед глазами стоял Коити Ватануки, номер Четыре, по совместительству Такемичи, о котором сейчас шла речь. Но они были уверены ранее, что Майки ничего о нём не знает. Тем более что Четвёртый – это Ханагаки. Выяснилось самое страшное. Всё это время Сано не просто знал, он позволял маленькому крысёнышу прятаться и сливать информацию. Наверное, Сано был уверен, что если покинет Токио, то Санзу не запустит жертвоприношение и Ханагаки просто продолжит прятаться под прикрытием. Это звучало разумным, с учётом того, как совпало, что Майки задержался, узнав новости о Карэн. Майки поднял глаза – пустые, бездонные, и в них не было ничего человеческого.

– Я должен позаботиться о том, чтобы он принял нашего ребёнка. Всё же он вернулся ко мне. Наверное, это судьба.