38
Четвёртый день Нугзар лежал в своей комнате и смотрел в потолок.
Там, на белом гипсокартоне, трещина змеилась от угла к люстре. Он изучил её до миллиметра. Знал каждое ответвление, каждый изгиб. Она напоминала ему карту несуществующей реки, русло которой никуда не ведёт. Иногда он думал, что сам стал такой трещиной - бессмысленной линией на чьём-то потолке.
За окном менялось освещение. Утро наползало серым, разбавленным снежной белизной. День проходил бессобытийный, вязкий, как застывающий воск. Вечер синил углы, и комната погружалась в полумрак, в котором он не включал свет. Бабушка заходила - ставила тарелку на стол, убирала нетронутую предыдущую. Что-то говорила. Дед заглядывал реже, просто стоял в дверях, опершись о косяк, и молча смотрел на внука. Нугзар не отвечал никому.
Он не спал толком. Не ел. Только лежал на спине, закинув здоровую руку за голову, и провожал глазами трещину.
Мысли текли медленно, как холодная патока. Школа. Отчисление. Три докладных - одна из них её. Громов, торжествующий, с приказом в руке. И она - уходящая по коридору. Её каблуки. Её спина. Её молчание.
Он прокручивал этот момент снова и снова. Вот он умоляет её не уходить. Вот она останавливается на секунду - ему казалось, что она сейчас обернётся. Но нет. Дверь. Хлопок. Тишина.
«С подругой своей поговори».
От этой фразы внутри всё скручивалось в жгут. Никакой подруги не было. Яна из «Б» действительно подходила к нему пару раз - после уроков, возле раздевалки. Что-то спрашивала, улыбалась, трогала его за рукав. Он отвечал односложно и уходил. О чём тут говорить? Все его мысли занимала только одна женщина - та, что была старше на пять лет, та, что носила строгие костюмы и решала уравнения быстрее любого в школе. Та, что поправляла ему воротник после вальса. Та, что держала его за руку, когда болела. Та, что написала на него докладную, а потом стала единственным человеком, который в него поверил.
И вот теперь - конец.
Стук в дверь. Не бабушкин - твёрже, настойчивее.
- Нугзар, - голос деда. - Выйди. Поговорить надо.
Он не ответил.
- Я сказал - выйди. Дело важное.
Парень медленно сел на кровати. Голова закружилась - сказались четыре дня без нормальной еды. Он опустил босые ноги на пол, посидел немного, дожидаясь, пока мир перестанет плыть, и вышел в гостиную.
Там, за столом, уже сидела бабушка. Глаза у неё были красные - видно, снова плакала. Дед стоял у окна, скрестив руки на груди.
- Садись, - сказал он.
Нугзар сел.
- Мы с бабушкой вчера ходили в школу. Говорили с директором. С завучем. Со всеми, с кем можно.
- И что? - спросил юноша без выражения.
- Ничего, - дед сжал челюсти. - Приказ уже подписан. Громов упёрся - говорит, три докладных, отчисление автоматическое, ничего не поделаешь. Директор разводит руками. Твоя классная руководительница пыталась вступиться, но Громов и её заткнул.
- Ясно, - сказал Нугзар и отвёл глаза.
Бабушка всхлипнула.
- Нугзарушка, может, ещё можно что-то сделать? Апелляцию какую-нибудь? В районо написать?
- Поздно, - ответил за внука дед. - Он уже не ученик.
Повисла тишина. Такая густая, что в ней тонули все невысказанные слова. Гибадуллин смотрел в стол - на вытертую клеёнку в цветочек, на хлебные крошки, оставшиеся от бабушкиного завтрака. Всё это казалось ему нереальным. Как будто он смотрел кино про чужую жизнь.
- Я собрал вещи, - сказал он наконец.
Бабушка замерла.
- Какие вещи? Куда?
- Через пару дней уезжаю.
- Куда?! - она вскочила. - Нугзар, опомнись!
- В город. Попробую поступить хоть куда-нибудь. Может, в колледж. Может, на курсы. Неважно.
Дед молчал. Только желваки ходили под кожей.
- Ты же несовершеннолетний, - тихо сказала бабушка. - Ты не можешь просто взять и уехать.
- Могу, - ответил он так же тихо. - Мне семнадцать. Я имею право.
- А жить где? А деньги?
- Заработаю. Устроюсь куда-нибудь. В общежитие. Не пропаду.
- Нугзарушка, - бабушка подошла к нему, обняла за плечи, прижала к себе, - не надо. Не уезжай. Мы что-нибудь придумаем.
- Что? - он поднял на неё глаза. В них не было злости. Только усталость. - Что вы придумаете? Школы нет. Аттестата не будет. В этом городе меня теперь каждая собака знает - «отчисленный хулиган Гибадуллин». Я здесь никому не нужен.
- Нам нужен, - сказал дед глухо. - Нам с бабушкой.
Нугзар промолчал. Он знал, что это правда. Но правда была и в другом: остаться здесь означало каждый день проходить мимо школы. Каждый день видеть её окна. Каждый день вспоминать, как она ушла.
Он этого не выдержит.
---
Звонок в дверь раздался в шестом часу вечера.
Бабушка, всё ещё заплаканная, пошла открывать и замерла на пороге. Нугзар, сидевший на кухне, услышал, как она ахнула, и сразу понял: случилось что-то из ряда вон. Потом услышал голос - женский, знакомый до дрожи, но в то же время чужой. Забытый.
- Здравствуйте, мама.
Это была она. Мать.
Нугзар не видел её почти три года. С того самого дня, как она собрала чемодан, поцеловала его в макушку - ему тогда было четырнадцать, - и уехала. Сказала: «Я вернусь, как только устроюсь». Не вернулась. Звонила редко - раз в полгода, на дни рождения. Присылала открытки. Один раз перевела деньги - он их не взял.
Теперь она стояла на пороге - похудевшая, в чужом пальто, с чемоданом на колёсиках и виноватой улыбкой, от которой у него внутри всё перевернулось.
- Проходи, - сказала бабушка после долгой паузы. Голос у неё был странный - не злой, но и не радостный.
Через десять минут они сидели за одним столом. Все четверо. Мать сняла пальто, осталась в простом сером свитере, и Нугзар заметил, как сильно она постарела. Под глазами залегли тени, на лбу пролегли морщины, которых раньше не было. Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.
- Ты вырос, - сказала она тихо. - Совсем взрослый.
Он ничего не ответил.
- Мне Светлана Михайловна позвонила, - продолжила мать, теребя край скатерти. - Сказала, что тебя отчислили. Что ты хочешь уехать. Я взяла билет и сразу... сразу приехала.
- Зачем? - спросил он.
- Нугзар...
- Зачем ты приехала? Три года не приезжала, а теперь вдруг - сразу.
Мать опустила голову.
- Я знаю, что виновата. Я не буду оправдываться. Но когда я узнала, что с тобой случилось... я не могла оставаться там. Ты мой сын.
Бабушка тяжело вздохнула. Дед сидел молча, глядя в окно.
- Тебя есть где остановиться? - спросил он, не оборачиваясь.
- Я... сниму гостиницу. Я всего на пару дней.
- Оставайся здесь, - сказала бабушка устало. - Места хватит.
Мать благодарно кивнула. Потом повернулась к Нугзару.
- Расскажи мне, - попросила она. - Что случилось? Почему ты хочешь уехать?
И он вдруг заговорил.
Он не планировал. Слова полились сами - как вода, которую долго держали за плотиной. Он рассказывал ей всё. Про остановку в последний день лета. Про первую встречу с Натальей Игоревной. Про докладную, про драки, про отчаяние, про мысли о смерти. Про то, как она - его учительница - вдруг стала заниматься с ним после уроков. Про олимпиаду. Про вальс. Про чай на её кухне. Про то, как она держала его за руку, когда болела. Про стихи, которые он ей написал. Про слухи, которые поползли по школе. Про её холодность в последние дни. Про то, как она ушла, не обернувшись.
- Я люблю её, - сказал он, глядя в стол. - Люблю так, что дышать больно.
В комнате стало тихо. Слышно было только, как тикают часы на стене да где-то за окном скребёт по асфальту дворницкая лопата.
- Но она не любит меня, - продолжил Нугзар. - Я ей никто. Просто ученик. Просто проблема, которую нужно было решить. И я решил: раз так, мне здесь делать нечего. Я уеду. Попробую начать всё заново. Там, где меня никто не знает.
Мать смотрела на него не отрываясь. В её глазах стояли слёзы - уже не от вины, а от какой-то другой, более глубокой боли.
- Нугзар, - сказала она тихо, - я не знаю твою Наталью Игоревну. Но я знаю одно: если она сделала для тебя всё то, о чём ты рассказал, - она не могла просто так уйти. Ты уверен, что она тебя не...
- Уверен, - перебил он. - Она сказала: «С подругой своей поговори». С какой подругой? У меня никого нет. Это был просто предлог, чтобы избавиться от меня.
- Или она ревновала, - вдруг сказала бабушка.
Все повернулись к ней.
- Что? - переспросил юноша.
- Ревновала, - повторила старуха, поправляя очки. - Я женщина старая, но не дура. Если женщина говорит мужчине «иди поговори с другой», это значит, что ей больно. Что она хочет, чтобы он сказал: «Нет, мне нужна только ты». А ты что сделал?
Нугзар открыл рот, но не нашёл, что ответить.
- Ты дал ей уйти, - закончила бабушка. - И она ушла.
- Она не ревновала, - тихо сказал он после паузы. - Она просто... она учитель. Я ученик. Это неправильно. Она сама так сказала.
- Что «это»? - спросила мать.
- Всё. То, что между нами. Она сказала, что наши отношения не должны выходить за формальные рамки. Что через полгода всё решится. Что я закончу школу, и тогда...
- И тогда что? - подался вперёд дед.
- Не знаю. Она не сказала. Просто попросила ждать.
- Так подожди! - воскликнула бабушка.
- Чего ждать? - Нугзар горько усмехнулся. - Школы у меня больше нет. Аттестата не будет. Я - отчисленный. Кому я теперь нужен? Даже самому себе не нужен.
Мать встала, обошла стол и опустилась перед ним на корточки - так, чтобы их лица оказались на одном уровне.
- Послушай меня, - сказала она. - Я совершила много ошибок. Я бросила тебя, когда ты нуждался во мне. Я три года делала вид, что у меня другая жизнь. И я не имею права учить тебя. Но одну вещь я знаю точно: если ты любишь - ты не убегаешь. Ты остаёшься. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё кончено.
- Мама...
- Ты можешь уехать, - продолжила она. - Собрать вещи, сесть на поезд и уехать в другой город. Но твоя любовь поедет с тобой. Она не останется здесь. Она будет внутри тебя - вот здесь, - она прижала ладонь к его груди. - И куда бы ты ни поехал, что бы ни делал - она всегда будет с тобой. Ты этого хочешь?
Он молчал.
- Я не говорю тебе «не уезжай», - мать погладила его по щеке, и он вздрогнул от этого жеста - забытого, родного, почти невыносимого. - Я говорю: разберись. Поговори с ней. Скажи ей то, что сказал нам сейчас. И если после этого она всё равно уйдёт - ну что ж. Тогда по крайней мере ты будешь знать, что попытался.
Дед кашлянул.
- Мать дело говорит.
- Конечно, дело, - поддакнула бабушка. - Я полвека прожила с этим человеком, - она кивнула на деда, - и знаешь, сколько раз мы с ним ссорились? Думала - разбежимся сто раз. А он каждый раз возвращался. И я возвращалась. Потому что любовь - это не когда легко. Это когда трудно, а ты всё равно рядом.
Нугзар обвёл взглядом родные лица. Бабушка, вытирающая глаза. Дед, хмурый и надёжный, как скала. Мать - чужая и одновременно родная, приехавшая через всю страну только потому, что узнала о его беде.
Впервые за эти дни он почувствовал что-то, кроме пустоты.
- Я не знаю, - сказал он хрипло. - Я не знаю, смогу ли. После всего...
- Сможешь, - отрезал дед. - Ты - Гибадуллин. Мы не сдаёмся.
Он посмотрел на свою правую руку - ту самую, что всё ещё болела после удара о стену. Повязку бабушка сменила утром. Под ней затягивалась рана - уродливая, неровная, но уже не кровоточащая. Может быть, всё так и должно быть. Может быть, нужно пройти через эту боль, чтобы что-то понять.
- Я подумаю, - сказал он.
Ночью он долго лежал без сна. В соседней комнате спала мать - бабушка постелила ей на диване. Было слышно, как она дышит - тихо, размеренно. Это было странно: знать, что она рядом. Что она вернулась. Пусть на пару дней, но вернулась.
Телефон лежал на тумбочке. Он не включал его уже несколько суток. Просто не хотел ни с кем говорить.
Но сейчас, в темноте, он взял его и включил.
Экран засветился. Десятки пропущенных звонков. Сообщения. Одно за другим.
И среди них - от неё.
«Нугзар, нам нужно поговорить. Я была неправа. Пожалуйста, ответь».
Он перечитал четыре раза. Пять.
За окном падал снег. Где-то далеко, на краю города, завывала электричка. А он сидел в темноте, смотрел на светящийся экран и чувствовал, как трещина внутри, та самая, что казалась бесконечной, вдруг начинает затягиваться.
Он не ответил сразу. Положил телефон обратно, закрыл глаза.
Но впервые за эти дни он уснул спокойно.