37
Дни после того разговора в коридоре потекли странно - бесцветно, глухо, словно кто-то выкрутил насыщенность мира до нуля. Наталья Игоревна приходила в школу, проводила уроки, проверяла тетради, заполняла ведомости. Всё как обычно. Всё правильно. Но правильность эта казалась ей теперь картонной, ненастоящей, как декорация в старом спектакле, за которой ничего нет.
На третьей парте у окна теперь сидел Соколов. Его пересадили после того, как место опустело. Лазарева смотрела на его круглый затылок, на то, как он ковыряет ручкой в ухе, и думала: «Вот она - норма. Вот так должно быть. Никаких проблемных учеников. Никаких лишних глаз, ловящих каждое твоё движение».
Но легче не становилось.
Уроки шли ровно. Одиннадцатый «А» вёл себя прилично - никто не дерзил, не срывал объяснение, не выходил из класса, хлопнув дверью. Лазарева объясняла материал, спрашивала учеников, ставила оценки. Ей отвечали - вежливо, правильно, скучно. Никто не решал задачу у доски быстрее всех, никто не спорил с ней о методах решения, никто не задерживался после урока, чтобы задать вопрос, который на самом деле был лишь предлогом побыть рядом ещё немного.
Она ловила себя на том, что по привычке ищет глазами высокую фигуру с чёрными кудрями. И каждый раз, не находя, чувствовала тупой укол под рёбрами.
«Его нет, - говорила она себе. - И не будет. Смирись».
На перемене она стояла у окна в учительской и смотрела во двор. Снег всё сыпал. Внизу бегали школьники, кидались снежками, смеялись. Какая-то пара - мальчик и девочка - шли через двор, держась за руки. Она проводила их взглядом и вдруг вспомнила вальс. Его руку на своей талии. Его голос: «Вы меня удивляете». И то, как он смотрел на неё тогда с теплотой, с надеждой, с чем-то таким, о чём она запрещала себе думать.
- Наталья Игоревна, вы на совещание? - окликнула её Светлана Михайловна, проходя мимо с кипой бумаг.
- Да, сейчас.
Совещание. Потом ещё два урока. Потом проверка тетрадей. Потом домой. В пустую квартиру.
Она вдруг поняла, что задыхается.
После уроков Лазарева вышла через чёрный ход, через который когда-то уходил Нугзар, чтобы её не видели вместе с ним. Прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и достала из кармана пальто помятую пачку. «Минск красный». Она не курила уже несколько месяцев. Тогда она сказала себе: хватит. Новая жизнь. Никаких старых привычек.
Но сейчас пальцы сами выбили сигарету, поднесли к губам, щёлкнули зажигалкой. Первая затяжка обожгла горло, и она закашлялась - с непривычки. Глаза заслезились то ли от дыма, то ли от чего-то ещё.
- Глупо, - прошептала она, глядя на тлеющий огонёк.
Дым поднимался в морозный воздух и таял, как не случившееся будущее. Она сделала вторую затяжку, глубже, и прикрыла глаза.
Почему? Почему ей хочется говорить именно с ним? Почему из всех учеников - из десятков, сотен, прошедших через её кабинет, - только этот угрюмый, колючий, невозможный подросток сумел пробить её броню?
Она перебирала в памяти других. Соколов - тупой, ленивый, но не злой по сути. Ветрова - умница, отличница, но абсолютно бесцветная. Были и другие - способные, старательные, перспективные. С ними было легко. С ними было правильно. Но ни к кому из них она не чувствовала того, что чувствовала к Нугзару.
Что это вообще такое - «то»?
Жалость? Нет. Жалость она испытывала к бездомным собакам и брошенным старикам. Жалость - это когда сверху вниз. А с ним она всегда была на равных, даже когда он хамил ей на остановке, даже когда она писала на него докладные, даже когда он стоял перед ней с перебинтованной рукой и умолял поговорить.
Уважение? Возможно. Она уважала его за то, что он выкарабкался. За то, что не сломался тогда, когда ломались многие. За то, что в свои семнадцать нёс на плечах груз, который и взрослому не по силам: отец-алкоголик, бросившая мать, одиночество, отчаяние.
Но было что-то ещё. Что-то, чему она боялась дать имя.
Лазарева затянулась в третий раз и медленно выдохнула дым в тёмнеющее небо. Ей двадцать два. Она взрослая женщина, педагог, человек с высшим образованием и чёткой системой принципов. И она стоит на заднем дворе школы, курит дешёвые сигареты и думает о семнадцатилетнем парне. Смешно. Жалко. Стыдно.
«Что со мной? - спросила она себя, глядя на тлеющий кончик сигареты. - Почему я не могу просто отпустить его? Почему он мне снится? Почему я помню его руку на своём плече, его голос, его глаза? Почему мне так пусто без него в классе, хотя должно быть наоборот - легче, спокойнее, правильнее?»
Ответа не было. Только холод, снег и дым, растворяющийся в январских сумерках.
Она затушила сигарету о кирпичную стену, спрятала окурок в пачку и вернулась в школу.
В учительской горел свет. За дальним столом, сдвинув головы, сидели двое: Светлана Михайловна и Эдуард Янович. Перед ними стояли две кружки с остывшим чаем и лежал раскрытый журнал. Они говорили вполголоса, но Лазарева, войдя, сразу поняла, о ком идёт речь.
- ...не понимаю, как так вышло, - говорила Светлана Михайловна, теребя кончик платка. - Три докладных. Три! И одна из них от Натальи Игоревны, хотя она же сама потом...
- Это формальность, - перебил Эдуард Янович, потирая переносицу. - Громов нашёл повод. Ему нужен был козёл отпущения, и он выбрал самого уязвимого. А то, что парень выправился, что он на олимпиаду едет... это ему неинтересно.
- Но приказ ещё не подписан окончательно, - заметила Светлана Михайловна. - Виктор Петрович колеблется. Он сказал, что хочет ещё раз переговорить с Натальей Игоревной.
Лазарева, услышав своё имя, подошла ближе.
- О чём переговорить? - спросила она, присаживаясь рядом.
Оба подняли на неё глаза. Светлана Михайловна - усталые, покрасневшие, Эдуард Янович - внимательные, чуть грустные.
- О Нугзаре, - сказала классрук. - Ты же знаешь, что его почти отчислили.
- Знаю, - Лазарева сцепила пальцы в замок. - И что?
- Виктор Петрович хочет знать твоё мнение. Ты - единственный педагог, чья докладная фигурирует в деле, но при этом ты же его и вела к олимпиаде. Он хочет понять, что делать.
- А что тут непонятного? - вмешался Эдуард Янович. - Отчисление - это идиотизм. Я вообще не понимаю, как можно выгонять ученика, у которого явный талант.
- Талант? - переспросила Лазарева.
- А ты не знала? - литератор откинулся на спинку стула и усмехнулся. - Я ему десятки ставил. По литературе, по русскому. И знаешь, без угрызения совести. Он пишет так, как некоторые взрослые авторы не умеют. Жёстко, честно, без соплей. Я его пару раз просил эссе написать - у него слог потрясающий. Образное мышление, метафоры, ритм. Он чувствует язык.
- Я не знала, - тихо сказала Лазарева. - Он мне не говорил.
- Он вообще не привык хвастаться, - пожал плечами Эдуард Янович. - Ты же знаешь его. Всё в себе носит
Светлана Михайловна вздохнула и поправила очки.
- Вы знаете, девочки и мальчики, - сказала она, понижая голос, - я работаю в школе двадцать три года. И за это время у меня было всего три ученика, которых я могу назвать по-настоящему одарёнными. Нугзар - один из них. Но он был потерян. Совсем потерян. После девятого класса, когда отец запил, его будто подменили. Я думала, всё, конец. Ещё немного, и он либо в тюрьму, либо... - она не договорила.
- А что изменилось? - спросил Эдуард Янович, хотя явно знал ответ.
Светлана Михайловна посмотрела на Лазареву.
- Она изменила, - сказала классрук просто. - Только благодаря вам, Наталья Игоревна, Нугзар начал возвращаться к прежнему себе. Я же видела: вы его не просто учили. Вы в него поверили. А ему только это и нужно было - чтобы хоть кто-то поверил.
В учительской стало тихо. Где-то за стеной уборщица гремела ведром, и звук этот казался оглушительным.
Лазарева молчала. Она смотрела на свои руки, что поправляли ему рубашку после вальса, что гладили его по голове, что сжимали его ладонь, когда ей было больно. И чувствовала, как к горлу подкатывает ком.
- Я подвела его, - сказала она едва слышно.
- Что? - не расслышала Светлана Михайловна.
- Я говорю, что подвела его, - повторила Лазарева громче. - Он просил меня поговорить. Он умолял. А я... я развернулась и ушла. Потому что испугалась. Потому что мне сказали, что у него появилась девушка, и я...
Она замолчала.
Эдуард Янович и Светлана Михайловна переглянулись.
- Какая девушка? - спросил литератор. - У Нугзара? Ты шутишь? Да он кроме тебя вообще ни на кого не смотрит. Все это знают.
- Кроме меня? - Лазарева подняла на него изумлённые глаза.
- Ну, - Эдуард Янович замялся, - я не в том смысле... Просто очевидно же, что он тебя уважает. Как учителя. Как наставника. И к другим у него такого отношения нет.
- А Яна из «Б»? - спросила Лазарева, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
- Яна? - Светлана Михайловна всплеснула руками. - Господи, да это же слухи. Она сама за ним бегала, а он ей отказал. Сказал, что ему не до отношений. Мне её классная руководительница рассказывала.
Лазарева закрыла лицо ладонями.
- Господи, - выдохнула она. - Господи, какая же я дура.
- Погоди, - Эдуард Янович наклонился вперёд. - Ты хочешь сказать, что из-за этих дурацких слухов ты перестала с ним разговаривать?
- Я хотела держать дистанцию, - ответила она глухо, не отнимая рук от лица. - Я думала, так будет лучше. Для него. Для меня. Для всех.
- И что получилось? - спросил литератор.
Она опустила руки.
- Получилось то, что он стоит в пустом коридоре и умоляет меня не уходить. А я ухожу. И он... я не знаю, что с ним сейчас. Я не знаю, где он и что он делает. Я даже не знаю, знает ли он о том, что его почти отчислили.
Светлана Михайловна накрыла её ладонь своей.
- Ещё не поздно, - сказала она тихо. - Виктор Петрович будет ждать твоего решения. Если ты скажешь, что Нугзар достоин остаться, он останется. А всё остальное... - она чуть сжала её пальцы, - всё остальное можно исправить.
- Вы правда верите, что он вернулся к прежнему себе? - спросила Лазарева, глядя на классрука.
- Я знаю, - ответила Светлана Михайловна. - Он снова начал читать. Представляете? Раньше он библиотеку игнорировал, а теперь Эдуард Янович ему книги подсовывает. Он снова начал думать о будущем. Он говорил мне, что хочет поступать в университет. На физфак. И знаете, с чего это началось?
- С чего?
- С вас. С ваших вечерних занятий. С вашей веры в него. Он мне сам сказал, дословно: «Светлана Михайловна, она единственная, кто отнеслась ко мне как к человеку. Я не могу её подвести».
Лазарева почувствовала, как что-то внутри неё ломается. Не с грохотом, а тихо, как трескается весенний лёд. Она вдруг поняла: всё это время она думала, что спасает его. А на самом деле они спасали друг друга. Он вытащил её из скорлупы, в которой она пряталась годами. Он растопил лёд, который она сама взрастила. Он показал ей, что можно чувствовать сильно, глубоко, страшно.
- Я поговорю с директором, - сказала она, вставая.
- Прямо сейчас? - спросил Эдуард Янович.
- Прямо сейчас. А потом...
- Что потом?
- Потом я найду Нугзара. И поговорю с ним. По-настоящему. Без этих... - она махнула рукой, подбирая слово, - ...без этой дурацкой дистанции.
Светлана Михайловна улыбнулась. Эдуард Янович одобрительно кивнул.
- Давно пора, - сказал он. - А то я уж думал, вы так и будете ходить кругами, пока он школу не закончит.
Лазарева вышла из учительской.
В коридоре было пусто и тихо. Она прошла мимо того самого места, где стоял он с перебинтованной рукой, с отчаянием в глазах. На стене, если присмотреться, ещё виднелось тёмное пятно - след удара. Она остановилась, провела пальцем по шершавой краске.
«Я всё исправлю, - подумала она. - Я найду тебя. Я скажу тебе то, что должна была сказать ещё тогда, когда ты написал свои дурацкие стихи и спрятал их в моих бумагах. Я скажу тебе, что ты не один. Что ты никогда не был один. И что я...»
Она не закончила мысль. Просто оторвала руку от стены и пошла к кабинету директора.
Виктор Петрович оказался на месте и просматривал какие-то бумаги в свете настольной лампы. Он поднял голову на стук и, увидев Лазареву, кивнул, приглашая войти.
- Я ждал вас, Наталья Игоревна, - сказал он устало. - Присаживайтесь. Поговорим о вашем ученике.
- Да, - она села, выпрямив спину. - Поговорим.
И начала говорить.
Она говорила о том, как встретила его на остановке и посчитала хамом. О том, как увидела его в классе и решила, что он безнадёжен. О том, как он решал задачу у доски - блестяще, быстрее всех. О том, как он занимался ночами, чтобы догнать программу. О том, как он защищал её перед Громовым. О его стихах, которые она до сих пор носит во внутреннем кармане пиджака. О его руке, которую она держала, засыпая. О том, как он изменился за эти полгода - из озлобленного, отчаявшегося мальчишки в молодого мужчину, который знает, чего хочет.
- Он лучший ученик, который у меня когда-либо был, - закончила она. - И если школа его отчислит, это будет ошибка, за которую нам всем будет стыдно.
Виктор Петрович слушал молча, сложив руки на столе. Когда Лазарева замолчала, он долго смотрел в окно, за которым стемнело окончательно, и наконец произнёс:
- Я отменю приказ.
Она выдохнула.
- Но, - продолжил директор, - при одном условии.
- Каком?
- Вы лично проследите, чтобы третья докладная была отозвана. Поговорите с учительницей из параллельного класса. Если она подтвердит, что погорячилась, вопрос будет закрыт.
- Я поговорю, - кивнула Лазарева.
- И ещё, - Виктор Петрович посмотрел на неё поверх очков. - Берегите себя, Наталья Игоревна. Вы хороший педагог. Но даже хорошие педагоги иногда забывают, что они просто люди.
Она не нашлась, что ответить, и просто кивнула.
В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось часто-часто. Первый шаг сделан. Приказ отменят. Он останется в школе.
Оставалось сделать второй шаг. Самый трудный.
Найти его и поговорить.
Лазарева достала телефон и набрала сообщение:
«Нугзар, нам нужно поговорить. Я была неправа. Пожалуйста, ответь».
Она нажала «отправить» и пошла домой.
Ответа не было ни через час, ни через два. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела на экран телефона. Тишина.
«Где ты? - думала она. - Что с тобой?»
За окном шёл снег. Такой же, как в тот вечер, когда он впервые взял её за руку. Такой же, как в тот день, когда они репетировали вальс.
Такой же равнодушный ко всему.
Она допила чай и легла спать, не раздеваясь. Телефон положила рядом, на подушку.
Ночью ей снился актовый зал, пустой и тёмный, и голос Нугзара откуда-то издалека: «Я хочу влюбиться настолько, чтобы плакать от счастья».
Она проснулась в три часа ночи.
Ответа всё ещё не было