36
Утро начиналось скверно. Нугзар проснулся ещё затемно, с гудящей головой и ноющей болью в правой руке. Накануне вечером он помогал деду разбирать старый сарай во дворе - нужно было снять прогнившие доски с крыши, и одна из них сорвалась, полоснув его по предплечью ржавым гвоздём. Рана оказалась длинной, рваной, но неглубокой - бабушка промыла перекисью, наложила тугую повязку от запястья до локтя и велела три дня не снимать.
- В школу-то идёшь? - спросила она утром, наливая ему чай.
- Иду, - буркнул он, застёгивая рубашку левой рукой. Правая слушалась плохо. - Контрольная сегодня.
- Может, отлежишься?
- Нет.
Он не сказал бабушке, что контрольная тут ни при чём. Что ему просто нужно увидеть её. После вчерашнего ледяного приёма он почти не спал, прокручивая в голове каждое её слово. «Иди домой». «Я занята». И этот пустой, отсутствующий взгляд, которым она смотрела на него весь урок. Нугзар не понимал, что сделал не так. За одну ночь всё рухнуло: их хрупкое перемирие, их негласная близость, их «вместе», которое ещё недавно казалось незыблемым.
В раздевалке он стянул куртку, морщась от боли. Повязка белела под закатанным рукавом, и несколько одноклассников покосились на неё с любопытством. Соколов было открыл рот, но, встретив взгляд Гибадуллина, тут же осёкся и ретировался к своему шкафчику - урок, преподанный на биологии, он усвоил крепко.
Первый урок - математика. Наталья Игоревна вошла ровно по звонку. Сегодня на ней был строгий серый костюм, волосы собраны в тугой узел, на лице ни тени улыбки. Собранная, деловая, неприступная. Поздоровалась сухо, открыла журнал.
Нугзар сидел на своём обычном месте. Он ждал, что она хоть мельком взглянет на его руку, спросит, что случилось. В конце концов, за последние месяцы между ними установилось что-то вроде безмолвного договора: она замечает его состояние, он - её. Но Лазарева прошла мимо его парты к доске, даже не повернув головы.
Урок начался. Она объясняла новую тему - что-то про производные сложных функций. Голос звучал ровно, профессионально, но в нём не было тех тёплых ноток, которые Нугзар привык улавливать. Он смотрел на неё, пытаясь поймать взгляд, но она упорно глядела куда угодно, только не на него.
Один раз их глаза всё же встретились. Совсем на секунду. Лазарева запнулась на полуслове, но тут же продолжила, будто ничего не случилось. А Нугзар почувствовал, как внутри что-то оборвалось: в её взгляде не было ни тепла, ни тревоги, ни даже того сдержанного участия, которое она обычно прятала под маской строгости. Только холод.
Он опустил глаза в тетрадь и до конца урока не поднимал.
Перемена. Следующий урок - физика у неё же. Та же картина: ровный голос, формулы, редкие вопросы классу. Нугзара она не вызвала ни разу, даже когда он специально поднял руку. Просто скользнула по нему взглядом и спросила Соколова, который, как обычно, не знал ответа. Это было уже не просто холодностью - это было наказанием. Только за что?
На последней парте кто-то хихикнул. Кто-то пустил записку. Но Гибадуллин ничего не замечал. Он смотрел на неё - такую красивую в своей строгости, такую далёкую, - и чувствовал, как в груди разрастается ледяной ком.
После звонка она собрала тетради и вышла, не задержавшись ни на минуту. Парень остался сидеть за партой, глядя на захлопнувшуюся дверь. Перебинтованная рука лежала перед ним на столе - безжизненная, ненужная, как и всё остальное.
В учительской после четвёртого урока было людно. Пахло кофе, мелом и мокрыми сапогами. Наталья Игоревна вошла, чтобы забрать журнал, и с порога почувствовала: что-то не так. Разговоры велись вполголоса, и при её появлении несколько голов повернулись в её сторону.
- ...Отчисление, - донеслось от стола Светланы Михайловны.
Лазарева замерла, сжимая журнал.
- Кого отчисляют? - спросила она, подходя ближе.
Светлана Михайловна вздохнула и сняла очки.
- Ты не слышала? Гибадуллина. Третья докладная пришла. Учительница из параллельного класса написала - говорит, он сорвал ей урок. Кричал, кажется. Или что-то в этом роде.
У Натальи Игоревны похолодели пальцы.
- Какая третья докладная? У него не было двух предыдущих!
- Были, - встрял Громов, появляясь из-за шкафа с документами. - Первая от вас, Наталья Игоревна. Помните? Ещё в сентябре, за опоздания и срыв урока. Вторая - от учителя химии, в октябре. А теперь третья. Положение об отчислении гласит: три докладных - и ученик выбывает.
- Первая была от меня? - Лазарева почувствовала, как земля уходит из-под ног. - Но это было полгода назад! С тех пор всё изменилось!
- Правила не меняются, - отрезал Громов, и в его серых глазах блеснуло что-то похожее на удовлетворение. - Директор уже подписал приказ. С завтрашнего дня Гибадуллин не ученик этой школы.
В учительской повисла тишина. Эдуард Янович, сидевший в углу, оторвался от своих бумаг и нахмурился.
- Пётр Семёнович, - сказал он, поднимаясь, - позвольте заметить, что докладная Натальи Игоревны была написана в других обстоятельствах. И потом, разве не требуется заседание педсовета?
- В особых случаях достаточно решения администрации, - парировал завуч. - Случай Гибадуллина особый. Он дрался, срывал уроки, дерзил, а теперь ещё и в параллельном классе безобразничает. Школа от него устала.
- Это неправильно, - тихо сказала Лазарева.
- Что вы сказали?
- Это неправильно, - повторила она громче. - Вы не знаете этого ученика. Вы не знаете, через что он прошёл и как изменился за последние месяцы. Его отчисление будет ошибкой.
- Ошибка - это оставлять в школе хулигана, который подаёт дурной пример остальным, - отрезал Громов. - Решение принято. Приказ уже у директора. После уроков его вызовут и ознакомят.
Наталья Игоревна открыла рот, чтобы возразить, но поняла: спорить с Громовым бесполезно. Он ждал этого момента с самого первого дня. И вот дождался.
Она вышла из учительской, чувствуя, как внутри всё дрожит. Ей нужно было найти Нугзара. Немедленно. До того, как его вызовут к директору. До того, как он узнает обо всём из чужих уст.
Нугзар ждал её в коридоре возле кабинета физики. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и перебинтованная рука безжизненно висела вдоль тела. Когда он увидел Лазареву, его лицо осветилось надеждой - той самой мальчишеской надеждой, которую она так хорошо знала.
- Наталья Игоревна, - он шагнул ей навстречу. - Пожалуйста, уделите мне минуту. Я должен с вами поговорить. Я не понимаю, что происходит. Вы на меня не смотрите, не разговариваете... Что я сделал?
Она остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала: сейчас нужно сказать ему про отчисление, нужно подготовить, нужно поддержать. Но вместо этого из её рта вырвались совсем другие слова.
- Тебе есть с кем поговорить, Нугзар.
Он нахмурился.
- Что?
- С подругой своей поговори, - сказала она, и голос её прозвучал холоднее, чем она намеревалась. - С Яной из «Б» класса. Вы, говорят, хорошо ладите.
На лице юноши отразилось недоумение пополам с болью.
- С Яной? - переспросил он. - С какой Яной? У меня нет никакой подруги. Вы о чём вообще?
- Мне сказали, что вы вместе, - Лазарева уже сама жалела, что начала этот разговор. Но слова будто вырывались сами, помимо её воли. - Я рада за тебя. Искренне. А теперь прости, мне нужно идти.
- Стойте! - он схватил её за рукав, но тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. - Подождите. Какая Яна? Какая подруга? Мне никто не нужен, кроме... - он осёкся.
Повисла пауза, в которой слова уже не нужны, потому что всё понятно без них.
Лазарева пошла прочь по коридору.
- Наталья Игоревна!
Он почти крикнул. Она не обернулась.
- Пожалуйста! Не уходите! Я не понимаю, что я сделал! Объясните мне!
Её каблуки стучали по линолеуму быстро, ритмично, неумолимо. Она уходила. От него. От этого разговора. От самой себя.
- Я умоляю вас! - его голос сорвался на хрип. - Просто поговорите со мной! Хотя бы минуту! Я не могу так! Я не знаю, что мне делать!
Дверь в конце коридора хлопнула.
Лазарева ушла.
Нугзар остался один.
Он стоял посреди пустого коридора, и в ушах звенела тишина. В висках стучало. В груди жгло так, словно туда залили расплавленный свинец. Он посмотрел на свою перебинтованную руку, и вдруг понял: он ей не нужен. Совсем. Ни капельки. Всё, что было между ними - олимпиады, репетиции, вечерние чаи, - всё это было лишь её работой. А он, дурак, напридумывал себе невесть что.
И тогда он размахнулся и ударил кулаком в стену.
Удар пришёлся в бетонную нишу между окнами. Повязка лопнула, и сквозь бинты проступила кровь. Боль пронзила руку до самого плеча, но он почти не почувствовал её. Он смотрел, как кровь капает на пол, и не мог заставить себя пошевелиться.
Вторая рука безвольно повисла.
Он медленно опустился на корточки, потом сел на пол, прислонившись спиной к стене. Кровь продолжала капать, собираясь в маленькую тёмную лужицу на линолеуме. Коридор был пуст. Уроки давно начались. Никто не видел его разбитого, жалкого, сидящего на полу, как побитый пёс.
В голове крутилась одна-единственная мысль.
«Зачем? Зачем всё это?»
Он вспомнил, как полгода назад лежал в своей комнате и думал о смерти. Тогда его остановил дед. Потом она. Её вера, её строгость, её неожиданная нежность. Он поверил, что в жизни есть смысл. Что можно выбраться. Что можно стать кем-то.
А теперь она ушла. Просто развернулась и ушла, оставив его одного.
И смысла больше не было.
Нугзар закрыл глаза и откинул голову на холодную стену. Кровь капала. Где-то за окном каркали вороны. Школа жила своей обычной жизнью - уроки, перемены, звонки. А он сидел в пустом коридоре и чувствовал, как внутри, в самой сердцевине его существа, что-то медленно и безвозвратно умирает.
Он не плакал. Он вообще не мог плакать. Но сейчас, в этом холодном коридоре, ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать быть.
- Эй, - раздался вдруг голос откуда-то издалека. - Ты чего?
Он открыл глаза. Перед ним стояла какая-то девятиклассница - маленькая, с испуганными глазами. Смотрела то на него, то на лужу крови на полу.
- Позвать кого-нибудь? - спросила она дрожащим голосом.
- Не надо, - сказал Гибадуллин и с трудом поднялся на ноги.
Мир качнулся. Он опёрся здоровой рукой о стену, дождался, пока головокружение пройдёт, и побрёл прочь к чёрному ходу, подальше от людей, от школы, от всего.
За спиной осталась кровь на стене - алая на бежевом, как крик на безмолвии.
Завтра его отчислят.
Но он ещё не знал этого.
Он вообще ничего уже не знал - кроме того, что человек, ставший для него целым миром, только что перешагнул через его сердце и пошла дальше.