35
Репетиция проходила в актовом зале после шестого урока. За высокими окнами сгущались январские сумерки, снег, подсвеченный уличными фонарями, казался золотистой пылью, медленно оседающей на подоконники. В зале было прохладно - батареи грели едва-едва, - но Лазарева, стоявшая у старого пианино, не замечала холода. Она сосредоточенно перебирала ноты на телефоне, выбирая подходящую мелодию для конкурсного номера.
Нугзар стоял посреди пустого зала, засунув руки в карманы брюк. Сегодня он был без привычной куртки и шарфа - только белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и тёмные брюки, которые бабушка специально отгладила для репетиции. Выглядел он непривычно: собранный, подтянутый, словно сама подготовка к танцу преобразила его осанку.
- Начнём с первой позиции? - спросила Наталья Игоревна, откладывая телефон. - Помнишь, с какой ноги вступать?
- Помню, - кивнул Гибадуллин, подходя ближе. - Левая, потом правая в повороте.
- Хорошо. Тогда музыка.
Из динамика полилась негромкая мелодия вальса - классическая, плавная, с мягкими переливами скрипок. Ещё месяц назад парень путался в шагах, сбивался с ритма и не знал, куда деть руки. Сегодня же он шагнул к учительнице уверенно, без тени сомнения. Левая рука легла ей на талию не скованно, как раньше, а ровно, с той степенью твёрдости, какая и требуется в парном танце. Правая взяла её ладонь.
- Раз-два-три, раз-два-три, - считала Лазарева, и они двинулись по залу.
Она сразу заметила перемену. Он больше не смотрел под ноги. Не зажимал плечи. Его шаги стали широкими, пружинистыми, а ведение - чутким. Когда требовался поворот, юноша направлял её легко, почти незаметным движением руки, и она послушно следовала за ним.
- Ты занимался, - сказала она, когда они сделали третий круг по залу. Это был не вопрос.
- Немного, - отозвался он, не сбиваясь с ритма. - Бабушка показала пару движений. Она в молодости в ансамбле танцевала.
- Я помню.
Мелодия взмыла выше, и Нугзар повёл её в усложнённый поворот, который ещё неделю назад казался ему немыслимым. Лазарева подчинилась движению, её юбка взметнулась колоколом, каблуки простучали по паркету короткую дробь, и она снова оказалась в его руках.
- Отлично, - выдохнула она. - Честное слово, отлично. Ты меня удивляешь.
Парень не ответил, только уголки его губ дрогнули. Он продолжал вести её, и теперь они двигались в полной тишине, музыка стала лишь фоном, а настоящий ритм задавали их сердца. Наталья Игоревна вдруг осознала, что смотрит на него не как на ученика, которого нужно поправлять и направлять, а как на партнёра. Равного. И от этого осознания ей стало не по себе.
Мелодия стихла. Они остановились посреди зала, всё ещё держась за руки. Наталья Игоревна первой разжала пальцы и отступила на шаг.
- Очень хорошо, - повторила она, поправляя волосы. - Если так же станцуешь на выпускном, у нас все будет прекрасно
- Благодаря вам, - сказал он просто.
Она подошла ближе и вдруг заметила, что его рубашка слегка выбилась из-под ремня, а воротник съехал набок - видимо, во время поворотов. Не думая, Лазарева протянула руки и поправила воротник, одёрнула рубашку, провела ладонями по плечам, стряхивая невидимые пылинки. Движения её были быстрыми, деловымы, как у старшей сестры, собирающей брата на важное мероприятие.
Но когда её пальцы коснулись его плеч, Гибадуллин замер.
Она тоже замерла, вдруг осознав, что делает. Ладони всё ещё лежали на его плечах. Она чувствовала, как под тканью рубашки бьётся его сердце. Или это её собственное сердце стучало так громко?
- Всё, - сказала Лазарева, убирая руки. - Теперь в порядке.
- Спасибо, - ответил он тихо. В его голосе прозвучало что-то такое, от чего ей пришлось отвернуться.
- На сегодня репетиция окончена. Завтра созвонимся насчёт следующей.
Он кивнул, подхватил пиджак и, попрощавшись, вышел из зала.
Наталья Игоревна осталась одна. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном шёл снег. Она смотрела на падающие хлопья и пыталась унять сердцебиение.
«Держи дистанцию», - приказала она себе.
Но дистанция держалась плохо.
На следующий день, во время урока математики, они оба старались эту дистанцию соблюдать. Лазарева объясняла новую тему, стараясь не смотреть на третью парту у окна. Это было трудно: она привыкла проверять понимание материала именно по его лицу, по тому, как он хмурится или, наоборот, удовлетворённо кивает. Сегодня она нарочно смотрела в другой конец класса, на Соколова, который тупо пялился в телефон, на отличницу Ветрову, которая строчила в тетради быстрее всех, на кого угодно, только не туда.
Нугзар тоже, казалось, дал себе слово не смотреть. Он сидел, низко опустив голову над тетрадью, и что-то записывал. Но когда Лазарева, объясняя особенно сложный момент, на секунду запнулась и всё-таки бросила взгляд на его парту, она увидела, что он смотрит на неё. Всего мгновение - и он тут же отвёл глаза, уткнувшись в учебник.
Сердце пропустило удар.
«Прекрати, - сказала она себе. - Прекрати немедленно».
Урок продолжался. Она задавала вопросы классу, но не вызывала его. Он не тянул руку. Их взаимодействие свелось к нулю, и это было правильно, разумно, профессионально. Но именно эта правильность казалась ей сейчас невыносимой.
На перемене Лазарева сидела в учительской и проверяла тетради, когда услышала обрывок разговора. Две молодые учительницы обсуждали что-то вполголоса за соседним столом. Она не прислушивалась, но одно имя заставило её замереть.
- ...Нугзар Гибадуллин, представляешь? Тот самый, который раньше дрался постоянно. Говорят, теперь с Яной из одиннадцатого «Б» встречается. Видели их вместе после школы.
- Да ладно! А я думала, он по физичке сохнет.
- Ой, да брось. Яна - совсем другое дело. Красивая девчонка, спортсменка. Они в паре хорошо смотрятся.
Наталья Игоревна продолжала смотреть в тетрадь, но буквы расплывались перед глазами. Она перевернула страницу, сделала какую-то пометку красной пастой и закрыла тетрадь.
Яна. Из параллельного класса. Высокая блондинка с вечно идеальной укладкой, капитан школьной волейбольной команды. Действительно красивая. Действительно ровесница.
Лазарева вдруг почувствовала что-то, чему не могла подобрать названия. Это было не возмущение, не гнев, скорее, глухое, саднящее чувство, похожее на то, какое бывает, когда заходишь в комнату и забываешь, зачем. Или когда теряешь вещь, которая вроде бы и не была особо нужна, но без неё почему-то пусто.
Она поймала себя на том, что сжимает ручку слишком сильно, и разжала пальцы.
«Глупости, - сказала она себе. - Это просто слухи. И даже если не слухи - какое тебе дело? Ты его учитель. Ты сама сказала: между вами ничего не может быть. Радуйся, что у парня налаживается личная жизнь».
Но радости не было.
После уроков Нугзар, как обычно, заглянул в кабинет физики. Он вошёл без стука - за последние месяцы это стало привычкой, против которой Лазарева ни разу не возражала. Сегодня, однако, она даже не подняла головы.
- Наталья Игоревна, - начал он, присаживаясь на край парты, - можно с вами просто поговорить?
- О чём? - спросила она сухо, продолжая перебирать бумаги.
- Да так. О жизни, - он пожал плечами. - У вас день какой-то странный. Вы сегодня на уроке на меня ни разу не посмотрели. Я что-то сделал не так?
- Всё так, - она наконец подняла глаза. Взгляд был холодным, отстранённым - таким она смотрела на него в первые недели их знакомства, когда он был для неё просто проблемным учеником. - Просто сегодня у меня много работы. Если у тебя нет срочного вопроса, может, поговорим в другой раз?
Гибадуллин нахмурился. Он явно не ожидал такого тона.
- Я просто хотел узнать, как вы себя чувствуете. После вчерашнего... после репетиции. И вообще.
- Я в порядке, - отрезала она, возвращаясь к бумагам. - Завтра контрольная. Готовься.
В кабинете повисла пауза, как воздух перед грозой. Юноша не уходил. Он стоял, опершись о парту, и смотрел на неё, а она упорно делала вид, что увлечена проверкой тетрадей.
- Вы злитесь на меня? - спросил он наконец.
- С чего ты взял?
- По вам видно.
Лазарева отложила ручку и посмотрела на него. Он стоял перед ней - высокий, с растрёпанными кудрями, с тревогой в тёмных глазах. Тот самый Нугзар, который ещё вчера кружил её в вальсе, а сегодня, если верить слухам, уже держал за руку другую.
И она вдруг разозлилась. На себя. На него. На эту дурацкую ситуацию.
- Я не злюсь, - сказала она ледяным тоном. - Я занята. Пожалуйста, иди домой.
- Наталья Игоревна...
- Иди домой, Нугзар.
Он постоял ещё несколько секунд, глядя на неё с выражением, в котором читалась обида пополам с непониманием. Потом медленно развернулся и пошёл к двери. У порога остановился.
- Я зайду завтра, - сказал он тихо.
- Как хочешь.
Дверь закрылась.
Лазарева осталась одна. Положила руки на стол, опустила на них голову и замерла. Ей было стыдно. Стыдно за свою резкость, за свою холодность, за то, что не смогла просто поговорить с ним как раньше, по-человечески. Но ещё больше ей было стыдно за то, что она почувствовала, услышав про Яну. За эту мелкую, недостойную, совершенно непедагогическую ревность.
«Ты ему никто, - сказала она себе. - Просто учительница. Просто наставница. Он имеет право на личную жизнь. Ты сама этого хотела, чтобы он не переходил границы. Так почему теперь...»
Она не закончила мысль. Поднялась, подошла к окну и уставилась на школьный двор. Внизу, у ворот, мелькнула знакомая фигура. Нугзар вышел из школы один, без куртки, несмотря на мороз. Он шёл, сунув руки в карманы, опустив голову, и даже с третьего этажа было видно, как опущены его плечи.
Лазарева прижала ладонь к стеклу.
«Прости», - подумала она.
Но вслух не сказала ничего.
Тем временем Гибадуллин брёл домой, не разбирая дороги. Мороз щипал щёки, забирался под воротник, но он не замечал холода. В голове крутился их последний разговор, точнее, его отсутствие. Она не захотела с ним говорить. Впервые за долгое время не захотела.
Он перебирал в памяти вчерашний день: вальс, её руки на своих плечах, её голос «ты меня удивляешь». Что изменилось за эти сутки? Неужели он чем-то обидел её? Или... слухи?
Мысль о слухах обожгла. Может быть, до неё тоже что-то дошло? Может быть, кто-то снова насплетничал, и она решила держаться от него подальше, пока не стало хуже? Но вчера она поправляла ему рубашку. Вчера она улыбалась.
А сегодня как чужая.
Нугзар поднял воротник повыше и ускорил шаг. Дома его ждали дед с бабушкой, учебники и остывший ужин. Но всё, о чём он мог думать, - это её голос. «Иди домой». Два слова, сказанных так, будто он ей никто.
Парень вдруг понял: он привык к её теплу. Привык к тому, что она смотрит на него не как на ученика, а как на человека. И сегодняшняя холодность ударила больнее, чем все прежние докладные и угрозы отчисления, вместе взятые.
«Завтра, - решил он, сворачивая во двор. - Завтра я всё выясню».
Но в глубине души он знал: есть вещь, которые выяснить невозможно. Есть чувства, которые не проходят от разговора. И есть стены, которые строят не из камня, а из молчания.
А молчание - это то, в чём Наталья Игоревна Лазарева была настоящим профессионалом.