39
Нугзар сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как умирает февральский дождь.
Это был странный дождь для февраля - не снег, не крупа, а настоящий, почти весенний ливень, который барабанил по карнизу, стекал по водосточной трубе и собирался в лужи на тёмном асфальте. Окна запотели, и Гибадуллин рассеянно водил по стеклу пальцем, оставляя прозрачные полосы. За этими полосами расплывался двор
Бабушка и дед уехали час назад. Он сам попросил их об этом, сказал, что хочет побыть один перед отъездом. Что ему нужно собраться с мыслями. Бабушка всплакнула, дед крепко пожал ему руку, мать накануне уехала обратно, взяв с него обещание звонить. И теперь он сидел в пустом доме, слушал дождь и ждал, когда стрелки доберутся до вечера. До последнего вечера.
Чемодан стоял у двери. Билет лежал на столе. Поезд завтра, в семь утра.
Парень откинулся на оконную раму, прикрыл глаза. Он думал о том, что за последние полгода пережил больше, чем иные переживают за всю жизнь. Драка с отцом. Мысли о смерти. Первая встреча с ней на остановке, с матом и взаимной неприязнью. Докладные. Угрозы отчисления. Олимпиада. Вальс. Её руки на его плечах. Её голос. Её уход.
И вот теперь финал. Чемодан, билет, дождь.
Он не пошёл к ней. После всего не пошёл. Мать просила, дед советовал, бабушка умоляла. А он не смог. Потому что что бы он ей сказал? «Я люблю вас, но знаю, что вы меня не любите, поэтому я уезжаю»? Глупо. «Простите за всё, я исчезаю»? Ещё глупее. Она ушла от него в коридоре, когда он стоял с перебинтованной рукой и умолял поговорить. Чего уж теперь.
В дверь постучали.
Нугзар не обернулся. Наверное, соседка за солью. Или дед вернулся - забыл что-то. Или бабушка решила в последний раз поплакать.
- Открыто, - сказал он безразлично, не отрывая лба от стекла.
Дверь открылась, впуская в прихожую влажный воздух и шум дождя. Кто-то вошёл, остановился, тихо прикрыл за собой дверь.
Нугзар услышал шаги - осторожные, медленные, - и вдруг что-то дрогнуло в груди. Он узнал этот звук. Он узнал бы эти шаги из тысячи.
Он обернулся.
В дверях его комнаты стояла Наталья Игоревна.
Плащ её был мокрым от дождя, волосы растрепались и потемнели от влаги, на ресницах дрожали капли. Она была без зонта, без шапки, словно выбежала из дома в чём была. В одной руке она сжимала свой мокрый портфель, другой придерживала воротник плаща у горла. И на её лице - на этом строгом, всегда таком сдержанном лице -читалось сейчас выражение, которого Нугзар никогда раньше не видел.
Растерянность. Страх. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.
Он смотрел на неё, замерев. Сердце сделало один тяжёлый удар, потом другой, потом понеслось вскачь, но лицо его оставалось бесстрастным.
- Здравствуйте, - сказал он, отворачиваясь к окну. - Проходите. Только у меня не убрано.
Лазарева не двинулась с места.
- Это правда? - спросила она тихо.
- Что именно?
- Что ты уезжаешь.
Нугзар кивнул, не оборачиваясь.
- Завтра. В семь утра.
В комнате стало очень тихо. Только дождь продолжал барабанить по стеклу, и капли сбегали вниз быстрыми змейками. Лазарева стояла, прижимая портфель к груди, и смотрела на него - на его сгорбленную спину, на его растрёпанные чёрные кудри, на его босые ноги, упирающиеся в батарею.
- Нугзар, - сказала она, и голос её дрогнул, - не уезжай.
Он не ответил.
- Я прошу тебя, - она шагнула ближе. - Не уезжай. Ты не должен. Ты здесь нужен.
- Кому? - спросил он в стекло. - Кому я нужен? Школе, из которой меня вышвырнули? Одноклассникам, которые меня травили? Или, может, вам?
Последнее слово прозвучало как выстрел.
Лазарева вздрогнула.
- Мне, - сказала она почти неслышно. - Ты нужен мне.
Нугзар медленно повернулся. Теперь он смотрел прямо на неё, и в его тёмных глазах больше не было ни надежды, ни обиды, ни злости, а только усталость.
- Зачем? - спросил он. - Зачем я вам нужен, Наталья Игоревна? Чтобы готовиться к олимпиаде? Чтобы писать контрольные? Чтобы было с кем репетировать вальс? Или чтобы было перед кем извиняться за то, что вы меня игнорировали?
Она молчала.
- Я устал, - продолжил Гибадуллин глухо. - Я устал бегать за вами, как... как собачонка. Я устал ждать, что вы заметите меня. Я устал надеяться. Я люблю вас, вы это знаете. Я люблю вас так, что у меня внутри всё горит. А вы... вы просто ушли. Я умолял вас поговорить, а вы развернулись и ушли. И теперь вы приходите и говорите: «Не уезжай»?
Он отвернулся.
- Толку нет, - сказал он тихо. - Меня отчислили. Вам на меня плевать. Так лучше я исчезну. Вам же будет легче.
- Нет.
Он не обернулся.
- Нет, - повторила Лазарева.
И в следующую секунду она пересекла комнату. Подошла к нему - стремительно, так, как не ходила никогда в жизни. Остановилась у подоконника, взяла его лицо в свои холодные, мокрые от дождя ладони и, не дав ему опомниться, поцеловала.
Это не был нежный, робкий поцелуй. В нём не было вопросов и сомнений. Он был отчаянным, солёным от дождя и слёз, которыми дрожали её ресницы. В нём было всё, что она не могла сказать словами. Всё, что она прятала месяцами. Всё, чему запрещала случиться.
Нугзар замер на одно короткое мгновение. А потом ответил
Его руки сами нашли её. Одну он положил ей на талию, другую запустил в мокрые волосы. Он целовал её так, как мечтал целовать все эти месяцы, когда смотрел на неё через класс, когда ждал вечера, чтобы увидеть её дома, когда умирал от боли в пустом коридоре. Он целовал её и чувствовал, как дождь за окном превращается в океан, как мир сужается до одного человека, как всё, что было неправильным, вдруг становится единственно верным.
Они оторвались друг от друга, задыхаясь. Лазарева всё ещё держала его лицо в ладонях, и её голубые глаза сияли - не холодом, как раньше, а теплом, от которого у Нугзара перехватило горло.
- Останься, - сказала она. - Пожалуйста, останься.
Он смотрел на неё и молчал. Его рука всё ещё лежала на её талии. Он чувствовал, как часто бьётся её сердце - или это его собственное стучало так громко? Дождь продолжал барабанить по стеклу. Комната была полна его шумом.
- Я не могу, - сказал Нугзар.
Её лицо дрогнуло.
- Что?
- Я не могу остаться, - повторил парень, и каждое слово давалось ему с трудом. - Наталья Игоревна... Наташа...
Он впервые назвал её по имени - не в мыслях, а вслух, и от этого у него самого перехватило дыхание.
- Я люблю вас, - сказал он. - Я люблю вас так, что мне страшно. Но ничего не изменится. Вы же понимаете? Меня отчислили. Приказ подписан. В школу меня уже не вернут. Олимпиады не будет. Будущего здесь нет. Я должен ехать. Не потому что хочу. А потому что иначе никак.
Лазарева медленно опустила руки. Отошла на шаг. Потом ещё на шаг. Села на край его кровати и закрыла лицо ладонями.
- Я ходила к директору, - сказала она глухо. - Я просила. Я говорила с учительницей из параллельного класса. Она согласилась отозвать докладную. Виктор Петрович сказал, что рассмотрит вопрос. Но нужно время.
Нугзар смотрел на неё, и внутри у него всё ломалось. Он видел, как дрожат её плечи, как мокрые волосы прилипли к щекам, как она сжимает пальцами виски, пытаясь справиться с собой. Он никогда не видел её такой - такой уязвимой. Такой настоящей.
- Если у вас получится... - начал он.
- Получится, - перебила она. - Я обещаю тебе. Я сделаю всё, что в моих силах. Я уговорю Виктора Петровича, я уговорю весь педсовет, я даже Громова уговорю, если понадобится. Только не уезжай.
- Но как же... - он запнулся. - Как же мы? Вы и я? Вы учитель, я ученик... бывший ученик... Это же невозможно.
Лазарева подняла голову. Её глаза смотрели на него с такой силой, с какой она обычно смотрела на доску, объясняя трудную тему.
- Я не знаю, что возможно, - сказала она честно. - Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что когда ты ушёл... когда я узнала, что ты уезжаешь... у меня внутри всё рухнуло. Я думала, что смогу без тебя. Я пыталась. Я курила на заднем дворе и говорила себе, что это просто ученик. Просто проблемный подросток. Просто ещё один. Но это не так.
Она встала и подошла к нему снова.
- Ты не просто ученик. Ты человек, который растопил меня. Который заставил меня снова чувствовать. Который написал стихи, и я их прочла, и я их ношу с собой, и я... - она замолчала, переводя дыхание. - И я не могу без тебя. Понимаешь? Я не могу.
Нугзар стоял неподвижно. Он слушал её слова, и каждое из них падало в него, как камень в глубокий колодец. Он ждал этих слов месяцами. Он мечтал о них. А теперь, когда они прозвучали, он не знал, что с ними делать.
- Я всё равно уеду, - сказал он тихо.
Лазарева замерла.
- Почему?
- Потому что так надо, - он подошёл к ней и взял её руки в свои осторожно, как держат хрупкую вещь. - Послушайте меня. Вы сказали, что сделаете всё, чтобы меня восстановили. Я верю вам. Но пока этого не случилось, я никто. Я не могу оставаться здесь и ждать чуда. Я должен действовать. Там, в другом городе, я попробую поступить. Может, получится. Может, нет. Но я не могу сидеть сложа руки.
- А как же я? - спросила она одними губами.
- А вы будете ждать, - он чуть сжал её пальцы. - Если я вам действительно нужен, вы дождётесь. Я вернусь.
- Когда?
- Не знаю. Может, через месяц. Может, через полгода. Но я вернусь. Я обещаю.
Лазарева долго смотрела на него. Её лицо менялось - от боли к недоверию, от недоверия к пониманию. Она вдруг поняла, что этот мальчик - нет, этот мужчина - сейчас говорит с ней как взрослый. Как равный. Как человек, который прошёл через ад и не сломался.
- Ты изменился, - сказала она тихо.
- Благодаря вам.
Она покачала головой.
- Нет. Ты сам. Я только показала тебе, что можно.
Они стояли посреди комнаты - двое людей, которые ещё вчера не смели коснуться друг друга. Дождь за окном начал стихать, и сквозь тучи пробился первый робкий луч закатного солнца.
- Можно, я побуду здесь ещё немного? - спросила Лазарева.
- Конечно.
Они сели на подоконник - на тот самый, где Нугзар провёл последние часы перед её приходом. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её одной рукой и прижал к себе.
Так они сидели и смотрели, как дождь уходит за горизонт, уступая место холодному, но светлому февральскому вечеру.
- Я дождусь, - сказала она.
- Я знаю.
Он не знал, что будет дальше. Он не знал, сможет ли поступить, сможет ли вернуться, сможет ли она действительно изменить решение директора. Но впервые за много дней он чувствовал не пустоту, а что-то другое. Что-то, от чего хотелось жить.
Она подняла голову и посмотрела на него.
- Только пообещай мне одну вещь.
- Какую?
- Не исчезай. Пиши. Звони. Дай знать, что с тобой всё в порядке.
- Обещаю.
Она ушла, когда на город опустились сумерки. Нугзар стоял в дверях и смотрел, как её фигура удаляется по мокрому двору, как она обходит лужи, как поправляет волосы, всё ещё влажные после дождя.
Чемодан всё ещё стоял у двери. Билет всё ещё лежал на столе. Поезд всё ещё уходил в семь утра.
Но теперь это был не побег.
Это был путь обратно.