16
Утро началось с того, что Нугзар не смог встать. Тело было ватным, голова - чугунной, а горло саднило так, будто его наждачной бумагой обработали изнутри. Он открыл глаза, посмотрел на серый свет, пробивающийся сквозь занавески, и понял: температура вернулась. Бабушка, заглянувшая в комнату, ахнула, потрогала его лоб и тут же уложила обратно.
- Никуда ты не идёшь, - сказала она тоном, не терпящим возражений. - Сорок почти. Я вызову врача.
- Ба, нельзя, - прохрипел парень, садясь на кровати. Голова закружилась, в глазах поплыли чёрные точки. - Контрольная по физике. Меня выгонят, если пропущу.
- Какая контрольная, когда ты горишь?!
Он не слушал. Он помнил вчерашний разговор на скамейке, её слова: «Ты способный. Не дай им себя сломать». Он не мог позволить себе пропустить. Не ради неё. Ради себя. Чтобы доказать, что он сильнее этой дурацкой простуды, сильнее своей слабости.
Гибадуллин оделся, натянул свитер, куртку, намотал шарф, который бабушка сунула ему в руки с проклятиями. Выпил таблетку парацетамола, запил горячим чаем и вышел на морозный воздух. Ноги были ватными, но он шёл. Шаг, ещё шаг. Дорога до школы, обычно занимавшая двадцать минут, растянулась в бесконечность. Он останавливался каждые сто метров, чтобы перевести дыхание, приваливался к заборам и фонарным столбам, ждал, когда перестанет кружиться голова.
Когда подросток вошёл в школьную дверь, охранник посмотрел на него с тревогой.
- Ты живой, парень? Зелёный весь.
- Нормально, - просипел юноша и побрёл к лестнице.
Первый урок был историей. Он сел на свою заднюю парту, положил голову на сложенные руки и попытался слушать. Слова учителя долетали до него как сквозь толщу воду. Нугзар то проваливался в жаркое забытьё, то выныривал, чувствуя, как пот течёт по спине. Казалось, время остановилось.
На втором уроке, литературе, Эдуард Янович заметил его состояние, подошёл, наклонился:
- Нугзар, ты болен. Иди в медпункт.
- Всё хорошо, - ответил он, но голос его сорвался на кашель, выворачивающий грудь.
Учитель покачал головой, но настаивать не стал. Он знал, что спорить с этим подростком бесполезно.
На третьем уроке была физика. Кабинет Натальи Игоревны.
Нугзар пересёк порог и почувствовал, как стены начинают плыть. Он добрался до своего места, упал на стул и закрыл глаза. Дышать было трудно, каждый вдох давался с хрипом. Он слышал, как входит она, как стучат её каблуки, как звенит её голос:
- Здравствуйте, садитесь. Тетради для контрольных на партах.
Он открыл глаза, взял ручку. Лист с заданиями прыгал перед глазами, буквы расплывались. Он попытался сосредоточиться на первой задаче - закон Ома, ничего сложного, он решал такие ночами. Но цифры отказывались складываться, логика ускользала, а в голове билась одна мысль: не упасть, не упасть, не упасть.
Парень начал писать. Криво, косо, пропуская строчки. Ручка выскальзывала из потных пальцев. Он вытер лоб рукавом и продолжил. Задача за задачей, шаг за шагом, через силу. Он не был уверен в ответах, но он делал хоть что-то, лишь бы не сидеть истуканом.
Когда до конца урока оставалось минут десять, Гибадуллин закончил последнее задание, положил ручку и уронил голову на парту. Мир поплыл окончательно. Он слышал, как встают одноклассники, как сдают тетради, как гул голосов нарастает и затихает. Потом всё смолкло.
- Гибадуллин, - услышал он голос, который доносился будто из другого измерения. - Гибадуллин, встаньте.
Юноша попытался поднять голову, но не смог. Тело отказывалось подчиняться. Его трясло, зубы стучали, а по вискам стекал холодный пот.
Он не видел, как Наталья Игоревна подошла к его парте, как наклонилась, как положила руку ему на лоб. Он услышал её тихое: «Боже мой».
- Вставай, - сказала она. В её голосе не было приказа, была растерянность. - Ты весь горишь.
Он открыл глаза. Она стояла над ним, бледная, встревоженная - такой он её никогда не видел.
- Я... я сейчас, - прошептал Нугзар, пытаясь подняться, но ноги не держали. Он пошатнулся, и она подхватила его под руку.
- Тихо, тихо, - сказала Лазарева, удерживая его. - Не падай. Идём.
Она повела его к выходу из кабинета, одной рукой поддерживая под локоть, другой собирая его рюкзак со стола. В коридоре он снова чуть не упал, и она прижала его к стене, давая отдышаться.
- Слушай меня, - её голос стал жёстче, как когда-то на остановке, но теперь в этой жёсткости была забота. - Ты не можешь сейчас быть в школе. Ты это понимаешь?
- Контрольная, - выдохнул парень. - Я написал.
- Я проверю. А сейчас мы идём в учительскую. Там чай. Потом я звоню твоей бабушке и отправляю тебя домой.
- Не надо бабушке, - попросил он, чувствуя, что слабеет. - Она расстроится. Я сам дойду.
Наталья Игоревна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула.
- Идём.
В учительской никого не было: все были на уроках. Лазарева усадила его на стул у окна, сама включила электрический чайник, достала из шкафа кружку, пакетик чая, сахар. Нугзар сидел, откинувшись на спинку, и смотрел, как она хлопочет
- Пей, - сказала она, ставя перед ним горячую кружку. - Не обожгись.
Он взял кружку, согрел ладони. Чай был крепким, сладкий. Парень сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, успокаивая боль.
- Почему ты пришёл? - спросила Наталья Игоревна, садясь напротив. Скрестила руки на груди, но в позе не было прежней закрытости. - Ты же понимаешь, что это глупо. Тебе нельзя сейчас ни учиться, ни писать контрольные. Организм не железный.
- Я боялся пропустить, - честно ответил Гибадуллин, отставив кружку. - Вы сказали, что я способный. Я хотел доказать, что не сломаюсь.
Она молчала долго. Потом покачала головой.
- Доказывать надо здоровым. А больной, который лезет на рожон, - это не сила, это глупость. Или саморазрушение.
Юноша не нашёлся, что ответить. Она была права. Он знал, что права. Но признать это было стыдно.
- Заканчивай чай, - сказала она, вставая. - Я провожу тебя до выхода. Или доведу до дома.
- Не надо, - вяло возразил он. - Я сам.
- Ты еле стоишь. Не спорь.
Он допил чай, поставил кружку, попытался встать. Ноги слушались чуть лучше, но голова всё ещё кружилась. Лазарева подала ему рюкзак, помогла надеть куртку, и они вышли на улицу.
Морозный воздух ударил в лицо. Нугзар взбодрился. Он глубоко вздохнул, потом закашлялся надрывно, до слёз. Наталья Игоревна, ждала, стоя рядом, не торопила.
- Как тебя зовут, Нугзар? - спросила она, когда он откашлялся. - Не по фамилии. По имени? Что оно значит?
Он удивился вопросу.
- В переводе... «красивый». Или «редкий». Бабушка говорила, что меня так назвали, потому что я родился поздним ребёнком. Неожиданным.
- Красивый, - она усмехнулась, но не зло, а как-то грустно. - Тебе идёт. Красивый и редкий. Несмотря на все твои синяки.
Они пошли. Сначала по школьному двору, потом свернули в переулок, где парень обычно сокращал путь. Он шёл медленно, прихрамывая, но уже ровнее, чем утром. Она шла рядом, чуть позади, готовая поддержать, если упадёт. Они не говорили. Тишина была не напряжённой, а какой-то уютной, как после долгого спора, когда оба понимают, что спорить больше не о чем.
На полпути Гибадуллин остановился, прислонился к стене дома.
- Мне чуть лучше, - сказал он. - Спасибо... за чай.
- Не благодари, - ответила Лазарева. - Я обязана заботиться об учениках. Даже о самых неудобных.
- Я всё ещё неудобный? - спросил он, и в голосе его не было обиды.
- Ты был неудобным, - поправила она. - Теперь ты... другой. Сложный, но не неудобный.
Он кивнул и пошёл дальше. Она поравнялась с ним.
- Слушай, - начала Наталья Игоревна, помедлив. - Ты нужен мне для мероприятия. Через две недели. Тот самый праздник, который мы готовили. Настройка звука, плейлист. Ты справишься, даже если будешь ещё болеть?
- Справлюсь, - сказал подросток без раздумий.
- Даже не спрашиваешь, когда и где?
- Скажете - приду.
Она снова замолчала. Они вышли на главную улицу, где уже было людно. Прохожие оборачивались - высокий, бледный парень с растрёпанными волосами и молодая женщина в строгом пальто, идущие рядом. Никто не знал, кто они друг другу. Может, учительница и ученик. Может, старшая сестра и младший брат. Может, просто два человека, которым оказалось по пути.
- Здесь я поворачиваю, - сказал Нугзар, останавливаясь у перекрёстка. - Мой дом в той стороне.
- Я знаю, - ответила она. - Я была у вас.
- Ах да, - он вспомнил тот вечер, когда она сидела на кухне с бабушкой, а он стоял с окровавленным лицом. - Извините, что тогда нагрубил.
- Ты не грубил. Ты был в боли. Я это поняла.
Она помолчала, потом добавила:
- Дойдёшь сам?
- Дойду.
- Тогда иди. Ложись сразу, пей горячее. В понедельник жду. С докладной по контрольной.
- Я написал плохо, - признался парень. - Голова не соображала.
- Посмотрим, - уклонилась Наталья Игоревна от прямого ответа. - Иди.
Он шагнул в сторону своего дома, но обернулся:
- Наталья Игоревна.
- Да?
- У вас всё наладится. С личной жизнью. Вы сильная. Вы справитесь.
Она не нашлась, что ответить. Просто кивнула. Он повернулся и пошёл, чуть ссутулившись, шаркая ногами, но уже не так тяжело, как утром. Она смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Потом достала из кармана пачку «Минска красного», закурила, выпустила дым в морозный воздух.
«Красивый и редкий», - повторила она про себя. Улыбнулась чему-то своему и пошла обратно в школу.
А Нугзар, добравшись до дома, рухнул на постель, даже не раздеваясь. Он провалился в сон без сновидений, глубокий и тяжёлый, как выздоровление. И в этом сне не было ни боли, ни страха, ни той женщины с голубыми глазами. Только тепло от чая, от её слов, от того неожиданного, хрупкого перемирия, которое родилось где-то между школьными правилами и ночными разговорами на скамейке.
Когда парень проснулся, бабушка сидела рядом, гладила его по волосам и улыбалась.
- Звонила твоя учительница, - сказала она. - Спрашивала, как ты.
- Какая? - спросил он спросонья.
- Наталья Игоревна. Сказала, чтобы ты не переживал за контрольную. Ты написал на четвёрку, но в следующий раз, если заболел, сидел дома и не геройствовал.
Юноша закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время по-настоящему.
- Ладно, - прошептал он. - В следующий раз так и сделаю.