15
Балкон на девятом этаже выходил на спальный район, где даже ночью горели редкие окна и светили тусклые фонари. Наталья Игоревна стояла в распахнутой балконной двери, опираясь на перила, и затягивалась сигаретой. В руке у неё была пачка «Минска красного» - резкого, крепкого, с тем особенным вкусом дешёвого табака, который она полюбила ещё в университете, когда экономила на всём. Сейчас она могла позволить себе и что получше, но привычка осталась. Как и привычка курить на балконе в одиночестве, когда в квартире кто-то есть, но говорить с ним уже не о чем.
За её спиной, в прихожей, возился Андрей. Высокий, широкоплечий, с вечно недовольным лицом, он что-то искал в своей сумке, громко шурша и роняя вещи. Его голос, глухой и раздражённый, донёсся сквозь неплотно прикрытую дверь:
- Наташ, ты где? Опять куришь? Я же просил тебя меньше курить.
Лазарева не ответила. Она смотрела на огонёк сигареты, на то, как пепел падает вниз, в темноту двора. Отношения с Андреем начались красиво. Он был старше, увереннее, носил дорогие часы и говорил комплименты, от которых кружилась голова. Он появился в её жизни два года назад, когда она ещё не устроилась в новую школу,. Он был инженером-строителем, часто уезжал на объекты, а возвращался с цветами и поцелуями. Она думала, что это серьёзно.
А потом началось.
Сначала вопросы: «Кто тебе звонил в десять вечера?», «Почему ты так долго была на педсовете?», «Этот молодой учитель физкультуры - почему он на тебя так смотрит?». Она смеялась, думала, что он шутит, что это просто забота. Потом смех прошёл. Он начал проверять её телефон, когда она спала. Он требовал, чтобы она отписывалась от всех мужчин в соцсетях. Он мог позвонить в два часа ночи с объекта и полчаса допрашивать, где она и с кем. Она была честна, всегда честна, но ему было мало.
Сегодня случилось то, что переполнило чашу. Наталья Игоревна пришла домом позже обычного - разбиралась с документами, задержалась на час. Андрей уже ждал с ужином, но вместо приветствия спросил:
- Где ты была?
- В школе, Андрей. Я же сказала.
- В школе? А кто это ехал с тобой в автобусе? Я видел фотографию в сторис у твоей коллеги. Сзади сидел какой-то мужик.
- Это был Эдуард Янович, учитель литературы. Ему тридцать пять лет. И он женат. Мы просто ехали в одном автобусе.
- Почему ты не села отдельно?
Она тогда не выдержала. Первый раз за полгода не выдержала. Сорвалась на крик, бросила на пол его подарки, разбила кружку. А потом ушла на балкон. Закурила. И поняла, что больше не может.
- Наташ, - голос Андрея стал ближе. Он стоял в дверном проёме, заслоняя свет из комнаты. - Мы не закончили.
- Закончили, - сказала она, не оборачиваясь. - Давно закончили. Я просто не хотела этого признавать.
- Что за бред? Из-за того, что я спросил? Я забочусь о тебе. Мне не всё равно.
- Твоя забота душит меня, Андрей. Ты не веришь мне ни в чём. Каждое моё слово ты проверяешь. Каждый мой шаг ты контролируешь. Я не твоя собственность.
Мужчина замолчал. Потом шагнул вперёд, положил руку на её плечо. Она стряхнула её, как назойливое насекомое.
- Я хочу, чтобы ты ушёл. Прямо сейчас.
- Наташа...
- Я сказала. Уходи. Ключи оставь на тумбочке. Завтра пришлю твои вещи.
Он постоял ещё минуту, что-то бормоча о том, что она одумается, что он её любит, что она просто устала. Потом хлопнула дверь, и шаги его затихли в лифте.
Лазарева осталась одна. Ночь, балкон, сигарета. «Минск красный» горчил на языке, но это было привычно. Она докурила до фильтра, затушила окурок в старой банке из-под оливок, служившей пепельницей, и накинула куртку. Спать не хотелось. Хотелось идти. Дышать. Быть одной в городе, где никто её не знает и не спрашивает.
Нугзар не спал третью ночь подряд. Не потому, что не хотел, а потому, что горло саднило, в носу свербело, и каждый вдох давался с трудом. Простуда подкралась незаметно, видимо, после того избиения, когда он ещё промок под дождём, а потом проспал в холодной комнате. Бабушка поила его малиной и укутывала в пледы, но жар спал только к вечеру. Он лежал, смотрел в потолок, потом не выдержал, оделся и вышел на улицу.
Дед с бабушкой спали. Парень оставил записку: «Вышел подышать. Скоро буду». И ушёл в ночь.
Город в час ночи был совсем другим. Пустые улицы, редкие машины, гулкие шаги, которые отдаются эхом между домами. Гибадуллин шёл не спеша, засунув руки в карманы куртки, вдыхая морозный, влажный воздух, который обжигал больное горло, но одновременно прочищал голову. Он думал о школе, о Лазаревой,, о том, что завтра снова идти на уроки, снова видеть эти лица, снова молчать. И от этих мыслей становилось только хуже.
Он свернул в сквер у старого кинотеатра, где росли высокие тополя, и сел на скамейку. Фонарь над ним мигал, то загораясь, то гасну, и тени прыгали по мокрому асфальту. Он достал телефон - без двадцати два.
Подросток поднял голову и увидел её.
Лазарева шла по аллее, в тёмной куртке, распустив волосы, которые раньше всегда были собраны в пучок. В одной руке она держала полупустую пачку сигарет, в другой - зажигалку. Она не курила сейчас, просто шла, смотря под ноги. Она не заметила его.
Нугзар хотел было встать и уйти. Не потому, что боялся. Потому что не хотел портить эту странную, хрупкую тишину своим присутствием. Но что-то удержало его. Может быть, то, как она выглядела - не учительницей, не строгой Натальей Игоревной, а обычной девушкой, уставшей, потерянной, идущей в ночь без цели.
Он кашлянул. Сухо, надрывно. Она вздрогнула, подняла голову, и их взгляды встретились.
Наталья Игоревна узнала его сразу. Замерла. Потом медленно подошла ближе, остановилась в двух метрах, не решаясь приближаться.
- Нугзар? - её голос был хриплым, без привычной стальной нотки. - Ты чего тут? Время-то... второй час.
- Гуляю, - коротко ответил парень. Голос осип, из горла вырывался свист.
- Ты болеешь? По голосу слышно.
- Немного. Пройдёт.
Она помолчала. Потом достала сигарету из пачки, но зажигать не стала, просто покрутила её в пальцах.
- Можно сесть? - спросила она, кивнув на скамейку.
Он пожал плечами. Она села на противоположный конец, оставив между ними пространство. Так сидели несколько минут, глядя на мигающий фонарь. Ветер гонял по асфальту сухие листья.
- Я не знал, что вы курите, - вдруг сказал Гибадуллин.
- Теперь знаешь, - Лазарева криво усмехнулась. - Много чего обо мне ещё не знаешь.
- И не хочу знать, - ответил он, но без прежней злобы. Просто констатировал факт.
Она не обиделась. Кивнула.
- Справедливо.
И снова тишина. Но эта тишина была другой: не враждебной, а какой-то... нейтральной. Как будто они оба на время забыли, кто есть кто. Просто два человека ночью в пустом сквере, которые не спят, потому что не могут.
- Наталья Игоревна, - начал подросток и запнулся. Кашлянул снова. - Можно вас кое о чём спросить?
- Спрашивай.
- Как у вас... как у вас в школе всё было? Ну, когда вы учились. Тоже было... сложно? Или вы всегда были такой... правильной?
Лазарева удивлённо подняла бровь. Вопрос застал её врасплох. Она долго молчала, вертя сигарету, потом зажгла её, сделала глубокую затяжку, выпустила дым в холодное небо.
- Хочешь знать, была ли я изгоем? Или, может, двоечницей? Или, наоборот, любимицей учителей?
- Хочу понять, - тихо сказал он. - Откуда в вас столько... холода.
Наталья Игоревна не обиделась, задумалась. Её лицо, освещённое мигающим фонарём, казалось то молодым, то вдруг старым от усталости.
- Я училась в маленькой школе, в посёлке, - начала она медленно, подбирая слова. - Отец ушёл из семьи, когда мне было семь. Мать работала на двух работах, видела меня редко. Я была одна. Непопулярная, некрасивая, в очках. Меня дразнили. Травили.
Она сделал ещё затяжку
- В старших классах я решила, что надо меняться. Перестала плакать. Перестала жалеть себя. Заставила себя учиться так, чтобы быть лучшей. Чтобы никто не мог сказать, что я хуже. И поступила в университет. И стала той, кем стала.
- Холодной? - спросил он.
- Твёрдой, - поправила она. - Холод - это защита. Когда тебя били не кулаками, а словами, ты учишься не показывать слабость. Потому что слабость - это приглашение для новых ударов.
Нугзар смотрел на неё, и в его голове что-то щёлкало. Она не была злом. Она была такой же, как он. Только выбрала другой путь - не ярость, не драки, а ледяную броню. Он вдруг понял, почему она так упорно не замечала его боль. Потому что свою она тоже не замечала. Или делала вид, что не замечает.
- А сейчас? - спросил он. - Кто-то есть? У вас... семья?
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулась, но в этой усмешке не было злорадства, только горечь.
- Был парень. Только что прогнала. Ревнивый оказался. Сначала замечательно, а потом... проверки телефона, сцены, допросы. Я не выдержала.
Лазарева затушила сигарету о спинку скамейки и спрятала окурок в карман
- И вот сижу ночью на скамейке с учеником, которого чуть не выгнала из школы, и рассказываю ему про свою несчастную любовь. Нормально, да?
Он не ответил. Он смотрел на свои руки. Потом тихо спросил:
- А вы бы меня выгнали? Если бы я правда украл тот калькулятор?
Она долго молчала. Потом покачала головой.
- Не знаю. Наверное, да. По правилам. Я люблю правила.
- Правила - это дерьмо, - сказал парень, но в его голосе не было вызова. Просто усталость.
- Может быть, - согласилась она. - Но без правил - хаос. А хаос я ненавижу больше всего.
Они снова замолчали. Ветер стих, и стало слышно, как где-то далеко лает собака и едет машина.
- Я не крал, - вдруг сказал юноша, глядя в сторону. - Тот калькулятор. Я его не трогал.
- Я знаю, - тихо ответила Лазарева. - Я разобралась. Поговорила с классом по отдельности. Одна девочка призналась, что видела, как Семёнов подкладывал. Я поверила ей. Потому что двоим врать незачем.
Он повернул голову и посмотрел на неё. В её глазах, в этих голубых, пронзительных глазах, которые он так ненавидел, сейчас не было льда. Была усталость и что-то похожее на сожаление.
- Извините, - сказал Гибадуллин неожиданно для самого себя. - За то, что на остановке... тогда. Нахамил. Вы были правы. Я не поздоровался.
Она улыбнулась. Первый раз он видел её улыбку - не дежурную, не учительскую, а настоящую, грустную и чуть-чуть виноватую.
- Я тоже была не права. Сделала поспешные выводы. И... тоже извиняюсь. За то, что не разобралась сразу.
Он кивнул. И вдруг почувствовал, что в груди отпускает. Не всё, не до конца, но какой-то самый тугой узел, связавший их противостояние, начал распутываться.
- Поздно уже, - сказала Наталья Игоревна, вставая со скамейки. - Иди домой, Нугзар. Простынешь совсем. И от бабушки тебе достанется.
- Вы тоже идите, - ответил он, поднимаясь. - А то ваш парень, может, вернётся.
- Не вернётся, - твёрдо сказала она. - Я его прогнала. Насовсем.
Она сделала шаг в сторону и остановилась.
- Знаешь, Нугзар... Ты способный. Очень. Если не сломаешься, сможешь многое. Не дай им себя сломать.
Он хотел сказать что-то колкое, что-то вроде «вам-то что», но не сказал. Просто кивнул.
Лазарева повернулась и пошла прочь, в сторону своего дома. Он смотрел ей вслед, на её прямую спину, на распущенные волосы, на лёгкую походку. И думал о том, что мир оказывается сложнее, чем кажется. Что даже враги могут оказаться просто другими версиями тебя самого.
Подпосток достал телефон, посмотрел на время - половина третьего. Пора возвращаться.
Ночь обнимала город холодными руками, но внутри у Нугзара вдруг стало чуть теплее. Не от надежды, а от понимания. Что он не один такой. Что даже у строгой, ледяной Натальи Игоревны есть своя боль, свои шрамы, своя ночь на скамейке. И это, как ни странно, давало силы.
Он пошёл домой, на ходу вытирая нос, который снова начало закладывать. И первый раз за долгое время не проклинал утро, которое скоро наступит.