14
Воскресное утро выдалось на редкость солнечным для глубокой осени. Нугзар проснулся от того, что в комнату пробивались яркие лучи, играющие на старых обоях. Он потянулся, поморщившись от боли в заживающих ребрах, и сел на кровати. Последние несколько дней были странными. После того разговора с Натальей Игоревной в пустом кабинете физики, после ее согласия на дополнительные занятия, внутри у него поселилось что-то новое. Не радость, нет. Скорее, тихое, спокойное течение, заменившее привычный ураган.
Он встал, умылся, оделся и вышел на кухню. Бабушка, как всегда, хлопотала у плиты, дед читал газету за столом. Запах свежих блинов смешивался с ароматом травяного чая. Парень сел, налил себе чашку и уже поднес к губам, когда в дверь позвонили.
Кто-то в такое раннее воскресенье? Дед отложил газету, бабушка вытерла руки. Звонок повторился, настойчивый, нетерпеливый.
— Я открою, — сказал Гибадуллин, вставая.
Он прошел в прихожую, отодвинул щеколду и открыл дверь. И замер.
На пороге стояла его мать. Гульнара.
Она была в длинном пальто, с усталым, но родным лицом, с темными волосами, в которых уже пробивалась седина. Ее глаза, такие же, как у него, черные и глубокие, смотрели на сына с тревогой и надеждой.
— Нугзарчик, — выдохнула она и шагнула к нему, обнимая.
Он не отстранился, но и не ответил на объятия. Стоял, как столб, чувствуя ее тепло, запах ее духов, тот же, что и в детстве. Но внутри было пусто. Не злость, не обида. Пустота.
— Мам, — сказал юноша наконец, освобождаясь. — Ты как здесь?
— На автобусе приехала. С утра. Хотела вас всех повидать.
Из кухни вышли бабушка и дед. Увидев дочь, Галина Петровна всплеснула руками.
— Гульнара! Господи, не предупредила бы хоть?
— Мама, папа, — Гульнара переступила порог, скинула пальто. — Я ненадолго. Поговорить надо.
Они прошли на кухню. Подросток сел в угол, обхватив кружку руками. Разговор не клеился. Бабушка накрыла на стол, поставила блины, варенье. Дед молчал, исподлобья глядя на дочь.
— Я приехала за Нугзаром, — сказала Гульнара, отрезая кусок блина, но не прикасаясь к нему. — Андрей закодировался. Две недели назад. Съездили в клинику, поставили укол. Он сейчас трезвый, ходит на работу. Обещал, что больше не будет.
Нугзар поднял голову. В его глазах не было радости.
— Сколько раз он уже обещал? — тихо спросил он
— В этот раз все серьезно, сынок. Он сам пошел. Сам попросил помощи.
— А почему тогда ты меня не спросила, хочу ли я возвращаться? — голос его стал жестче. — Ты приехала и решила, что я соберу вещи и поеду?
— Нугзар, он твой отец. Он болен. Ты должен его поддержать.
— Я должен? — парень встал, опираясь руками о стол. — А кто должен был поддерживать меня, когда он меня бил? Когда он пропивал мои карманные деньги? Когда я ночами не спал, слушая его крики? Где ты была, мама?
Гульнара побледнела. Бабушка закрыла лицо руками. Дед положил тяжелую ладонь на стол.
— Ты не смей винить мать, — сказал он негромко. — Она работала на двух работах, чтобы вы не голодали. Она тоже страдала.
— Я не виню, — Гибадуллин сел обратно, сжал кулаки. — Я просто говорю, что домой не вернусь. Мне здесь хорошо. Здесь тихо. Здесь я могу учиться. Не отвлекаться на его запои. Не бояться, что завтра он снова сорвется.
— Но он закодировался! — воскликнула Гульнара.
— Кодировка – это не навсегда. Я знаю. Он сорвется, как только пройдет срок. И все начнется заново. А я не хочу больше этого ада. — В его голосе прозвучала такая решимость, что мвть замолчала.
Она перевела взгляд на своих родителей.
— Мама, папа, вы же понимаете… Он должен быть с семьей. Он еще ребенок.
— Ребенок, который прошел через то, что не каждый взрослый выдержит, — твердо сказал дед. — Мы видели его состояние, когда он переехал. Бледный, худой, с синяками. Он спал по двенадцать часов и просыпался в слезах. А теперь? Посмотри на него.
Все посмотрели на Нугзара. Он сидел, опустив голову, но в его позе была не сломленность, а спокойная сила.
— Он учится, — продолжил дед. — Начал наверстывать пропущенное. Учительница хвалит. Он стал чаще улыбаться. Ты хочешь это разрушить?
— Я не хочу разрушать, я хочу, чтобы он был дома, — голос Гульнары дрогнул.
— Он дома, — сказала бабушка мягко. — Здесь его дом. И мы его не выгоняем. А если Андрей действительно изменится, пусть докажет делом, а не словами. Полгода проживет трезвый – тогда и поговорим.
Гульнара опустила глаза. Она понимала, что родители правы. Понимала, что сын прав. Но материнское сердце разрывалось от того, что она не может забрать его к себе.
— Хорошо, — сказала она наконец, вытирая слезы. — Пусть живет у вас. Но я буду пересылать деньги каждый месяц. На его содержание. На питание, на одежду, на репетиторов.
— Не надо, — начал Нугзар.
— Надо, — перебила его мать. — Это не для тебя. Для меня. Чтобы я знала, что помогаю. Что не бросила. Пожалуйста, сынок.
Он вздохнул и кивнул.
— Ладно. Как хочешь.
Гульнара встала, обошла стол, обняла его. На этот раз он ответил, прижавшись щекой к ее плечу. Запах детства. Запах безопасности, которой уже не вернуть.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
— И я, — ответил он тихо.
Потом она поговорила еще с бабушкой о каких-то домашних делах, выпила чаю и стала собираться. Автобус уходил вечером, нужно было успеть.
— Мам, — сказал парень, когда она уже надела пальто. — Скажи отцу… пусть держится. Я верю, что он может. Но верю только после того, как увижу.
— Передам. — Она поцеловала его в лоб, обняла родителей и вышла.
Дверь закрылась. В доме стало тихо. Гибадуллин стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Не обида на мать, нет. Обида на отца, на судьбу, на все, что с ним случилось. Отпускало, но не полностью. Только на чуть-чуть.
— Нугзарчик, — позвала бабушка с кухни. — Сходи в магазин, хлеба купи и молока. И картошки пару килограммов.
— Хорошо, ба. — Он натянул куртку, взял рюкзак и вышел.
Магазин находился в двух кварталах от дома деда. Нугзар шел не спеша, наслаждаясь редким для октября солнцем. В голове прокручивался разговор с матерью. «Он закодировался». Странно было слышать эти слова. Отец, который пил годами, вдруг решил завязать. Может, и правда испугался, что потеряет сына навсегда? А может, это очередной спектакль, чтобы вернуть его домой, а потом все пойдет по старому кругу.
Он не хотел верить. Слишком много раз обжигался.
В магазине было немноголюдно – воскресенье, народ отсыпается. Парень взял корзину, прошел к хлебному отделу, выбрал батон и буханку черного. Потом молоко, кефир, картошку. Взвесил, положил. Уже собирался идти к кассе, когда у входа увидел знакомую фигуру.
Наталья Игоревна стояла с двумя тяжелыми сумками, пытаясь перехватить их поудобнее. На ней была та же темная ветровка и джинсы, волосы распущены. Без школьной строгости она выглядела моложе и… проще. Он замер на секунду, раздумывая, подойти или нет. Потом вспомнил их последний разговор, ее согласие на дополнительные занятия, те слова: «Я рада, что ты пришел».
Он подошел.
— Наталья Игоревна, давайте помогу.
Она обернулась, узнала его, и на ее лице мелькнуло удивление.
— Гибадуллин? Ты как здесь ?
— Гулял. Давайте сумки, я донесу.
— Справлюсь сама.
— Вижу, как справляетесь, — сказал подросток, и в его голосе впервые за долгое время промелькнула легкая, почти незаметная усмешка. — Давайте не будем спорить. Я все равно возьму.
Он протянул руку, и она, помедлив, передала ему одну сумку. Потом, подумав, и вторую.
— Ты сильный, — заметила она. — Не надорвись.
— Я справлюсь. Куда идти?
— Вон в тот дом, за деревьями. Третий подъезд.
Они вышли из магазина и пошли по дорожке. Нугзар шел сзади, неся обе сумки. Они были тяжелыми – чувствовалось, что женщина закупилась на неделю вперед. Но он не жаловался. Хорошо было чувствовать себя полезным. Нужным.
— Ты сегодня какой-то другой, — сказала Лазарева, не оборачиваясь. — Спокойнее.
— Наверное, потому что выходной, — ответил парень.
— Или потому что ты извинился. Иногда это помогает.
Они замолчали. Подошли к подъезду, она открыла дверь магнитным ключом, пропустила его вперед. Поднялись на третий этаж. Она отперла квартиру, и они вошли в небольшую, но аккуратную прихожую.
— Сюда, на кухню, — указала она.
Гибадуллин поставил сумки на стол, огляделся. Квартира была чистой, со вкусом обставленной. Ничего лишнего. Книги на полках, цветы на подоконнике. И ни одной семейной фотографии. Странно.
— Спасибо, — сказала она, открывая холодильник и начиная раскладывать продукты. — Мог и не помогать.
— Вы же мне помогаете. С дополнительными занятиями. Это меньшее, что я могу.
Она повернулась к нему, прислонившись к холодильнику.
— Ты не обязан отдавать долги, Нугзар. Помощь – это не бизнес.
— Я знаю. — Гибадуллин почесал затылок, не зная, как продолжить. — Просто… я хочу, чтобы вы знали. Я ценю то, что вы делаете. Даже если иногда вы меня бесите.
В ее глазах вспыхнул огонек
— Бешу?
— Ну… да. Требования, контроль, докладные. Но я понимаю, что это правильно. Без этого я бы так и остался в своей норе.
Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула, как будто приняла какое-то решение.
— Хочешь чаю?
Он удивился.
— Да, наверное.
Она поставила чайник, достала две кружки. Нугзар сел за кухонный стол, оглядываясь. На стене висела репродукция картины Ван Гога – звездная ночь.
— Любите Ван Гога? — спросил он.
— Он писал то, что чувствовал. Без фальши. Я ценю это.
— А я ценю математику. В ней все честно. Если решил – значит, понял. Если нет – ошибка где-то. Никто не обманет
Лазарева усмехнулась. Впервые Нугзар слышал от нее усмешку, не колкую, а почти дружескую.
— Ты прав. В математике нет места эмоциям. Но в жизни они есть. И иногда мешают.
— Как у меня? — спросил он напрямую.
— Как у всех, — уклончиво ответила она. — Я тоже ошибалась. Судила по внешним проявлениям, не вникая в причины. Это непрофессионально. Прости.
Парень опешил. Она просит прощения? У него?
— Вы не должны извинятьсч
— Должна. Ты хороший ученик. Способный. И если я своими методами чуть не сломала тебя, это моя вина. Я работаю над собой. Как и ты.
Чайник закипел. Она заварила чай, разлила по кружкам. Юноша взял свою, подул на пар
— Знаете, — сказал он тихо. — Моя мама сегодня приезжала. Хотела забрать меня домой. Отец закодировался.
— И что ты решил?
— Остаться у деда с бабушкой. Пока не увижу, что он действительно изменился. Не верю больше словам. Только поступкам.
Она кивнула.
— Мудрое решение.
— Не знаю, мудрое или нет. Но мне здесь спокойно. Я могу учиться. Не боюсь заснуть и проснуться от крика.
Она смотрела на него, и в ее взгляде была не жалость, а понимание. Он пил чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Не только от напитка, но и от этого странного, почти человеческого разговора с человеком, которого он считал своим врагом.
— Дополнительные занятия начинаем в среду, — сказала она, когда он допил. — Приходи подготовленным.
— Приду.
Он встал, поблагодарил за чай, направился к выходу. У двери обернулся.
— Наталья Игоревна?
— Да?
— Спасибо. За все.
Она чуть улыбнулась настоящей, не дежурной улыбкой, и в этот момент она показалась ему совсем другой. Не ледяной статуей, а живым человеком.
— Иди, Нугзар. До среды.
Подросток вышел, спустился по лестнице и оказался на улице. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. В груди было тепло и спокойно. Странный день. Мать, отец, надежда на его выздоровление. И она. Та, кто стала неожиданной союзницей.
Он шел домой, и впервые за долгое время ему хотелось не спрятаться, не исчезнуть, а жить. Учиться. Меняться.
Дома бабушка уже ждала его с ужином. Дед возился в сарае. Нугзар поставил продукты на стол, помог бабушке нарезать хлеб.
— Ну как? — спросила она. — Видел кого?
— Встретил Наталью Игоревну. Помог сумки донести.
— Добрая женщина, — сказала бабушка. — Мы с ней на днях созванивались. Спрашивала, как ты.
— Спрашивала? — удивился он.
— А ты думал? Ей не все равно. Она, может, и строгая, но душевная.
Парень промолчал. Он сел ужинать, думая о том, как странно порой переплетаются судьбы. Та, кого он послал на остановке, стала его учителем. Та, кто хотел его исключить, теперь помогала ему подтянуться. Жизнь оказалась сложнее любых учебников. И в этой сложности была своя, жестокая, но справедливая красота.
Вечером он сел за учебники. Готовился к среде. Впервые не из страха, а из желания. Из уважения. И из благодарности.