17
День рождения, которого он так долго ждал с детской надеждой на чудо, прошел незаметно, как серый осенний день, когда небо сливается с асфальтом. Нугзару исполнилось семнадцать. Бабушка испекла пирог с яблоками, дед подарил новые парень - хорошие, профессиональные, которые Нугзар давно присматривал. Мать позвонила из другого города, где работала вахтовым методом, сказала, что скучает и что пришлёт деньги на карту. Отец не поздравил - и слава богу. Наверное, был в очередном запое.
Он не ждал подарков от одноклассников и не получил. Но странное дело - его это не расстроило. Впервые за долгое время день рождения не был днём напоминания о том, как он одинок. Потому что в этом новом, выстроенном за месяцы мире, появились люди, которые видели в нём не только изгоя. Бабушка, дед, тихая Лена, которая иногда робко улыбалась ему в коридоре. И Эдуард Янович, который после уроков оставлял его поговорить о книгах, о жизни, ни о чём. И даже - как ни странно - Наталья Игоревна. Та, с кем они теперь могли просто сидеть на скамейке в парке и молчать.
Но в день его рождения её не было. Она не пришла в школу - уже третью неделю. Сначала юноша не придал значения: учителя болеют, уезжают, у них своя жизнь. Потом краем уха услышал в учительской, когда заходил за журналом по просьбе Эдуарда Яновича, обрывок разговора:
- ...Лазареву положили. Аппендицит, экстренная операция. Теперь на больничном минимум две недели.
- Бедная Наталья Игоревна. Одна ведь, некому даже суп принести.
- А что поделать? Сильная женщина, справится.
Сердце кольнуло. Гибадуллин вспомнил её лицо в ту ночь на скамейке, усталое, растерянное. Её слова: «Прогнала парня. Ревнивый оказался». И теперь она одна в больнице? Или уже дома, но без помощи, без поддержки?
Он ничего не сказал. Но внутри что-то зашевелилось - не жалость, нет, Наталья Игоревна не терпела жалости. Беспокойство. И какое-то новое, непривычное чувство, будто он должен что-то сделать. Но что?
Прошло несколько дней. Сам Нугзар наконец оклемался от своей простуды, которая никак не проходила после того злополучного утра с контрольной. Бабушка его отпаивала, откармливала, и он снова стал розовощеким, хотя всё ещё иногда покашливал. Он вернулся в школу, писал самостоятельные, слушал, как другие учителя ведут физику и математику вместо Лазаревой, и ловил себя на мысли, что ему не хватает её чёткого, строгого голоса. Как ни странно.
В пятницу после уроков к нему подошла Светлана Михайловна
- Нугзар, ты не очень занят? - спросила она, держа в руках объёмистый пакет.
- Нет, Светлана Михайловна. А что?
- Мы тут собрали Наталье Игоревне немного угощений, фруктов, чая. Сами понимаете, после операции нужно восстанавливаться. Она живёт недалеко от тебя, если я не ошибаюсь? Вот адрес. - она протянула ему бумажку. - Не составишь труда занести? Все учителя сегодня заняты, а у тебя как раз по пути.
Он взял бумажку. Адрес был знаком. И действительно, по пути.
- Хорошо, - кивнул он. - Я занесу.
- Спасибо, Нугзар. Только будь аккуратен, она ещё слабая.
Парень взял пакет и вышел из школы. День был пасмурным, но без дождя. Он шёл знакомыми улицами, думая о том, как скажет привет, отдаст пакет и уйдёт. Ему не хотелось навязываться. Она и так, наверное, устала от внимания.
Девятиэтажка, подъезд, домофон. Гибадуллин набрал номер квартиры. Долго никто не отвечал. Потом динамик ожил, и хриплый, слабый голос произнёс:
- Да?
- Наталья Игоревна, это Гибадуллин. Меня учителя попросили передать вам пакет. Вы не откроете?
Пауза. Потом щелчок замка.
- Заходи. Вторая дверь направо.
Он поднялся на лифте, нашёл дверь. Она была приоткрыта. Подросток толкнул её, вошёл в маленькую прихожую, пахнущую лекарствами и чем-то ещё - мятой, может быть. Квартира была чистой, но неуютной, как у человека, который долго болеет. В гостиной на диване, укутанная в плед, сидела Наталья Игоревна. Бледная, с осунувшимся лицом, без макияжа, в простой футболке и домашних штанах. Её волосы были собраны в небрежный пучок, но выбившиеся пряди падали на лицо.
- Здравствуйте, - сказал Нугзар, ставя пакет на кухонный стол, который виднелся из прихожей. - Вам тут... коллеги передали.
- Спасибо, - ответила она слабо, но в её голосе прорезалась привычная нотка. - Поставь в холодильник, что надо. Скоропортящееся.
Он послушно перебрал содержимое, убрал бульон и фрукты в холодильник. Она смотрела на него из-под пледа, и в её взгляде не было удивления - только усталая благодарность.
- Садись, - сказала Лазарева, кивнув на кресло напротив. - Не стой над душой.
Парень сел. Было неловко,потому что чувствовал себя чужим в этом пространстве, где она была не учительницей, а просто больным человеком.
- Как вы себя чувствуете? - спросил он, чтобы нарушить тишину.
- Лучше, чем в первую неделю, - ответила она. - Но швы ещё болят. Не могу сидеть долго, поэтому всё время лежу. Сил нет даже уроки дистанционно проводить.
- А занятия? Мы без вас уже почти месяц. Нам физику и математику ведёт Ирина Семёновна, но она старый материал повторяет. Нового ничего не было.
Наталья Игоревна вздохнула, провела рукой по лицу.
- Знаю. Это меня и беспокоит. Выпускной класс, а я выпала. Но что поделать... организм решил иначе.
Помолчали. Нугзар смотрел на корешки книг на полке, на фотографию в рамке - молодая Наталья Игоревна в университетской мантии, счастливая, улыбающаяся. Совсем не такая, как сейчас.
- Ты не хочешь чаю? - спросила она неожиданно. - Я, правда, не могу встать, но чайник в кухне, заварка в шкафу. Сделай себе. И мне заодно, если не трудно.
Он удивился, но кивнул. Прошёл на кухню, включил чайник, нашёл кружки, заварку. Всё было на своих местах. Парень заварил чай, добавил в её кружку сахар (она крикнула из гостиной: «Две ложки, я сладкоежка»), отнёс. Она взяла кружку с благодарностью, отпила маленький глоток.
- Садись, - повторила она. - Не торопись.
Гибадуллин сел в кресло, отхлебнул из своей кружки. Чай был с бергамотом - такой он пил у бабушки. Вкус знакомый, успокаивающий.
- Ты, я смотрю, поправился? - спросила Лазарева, оглядывая его. - Не кашляешь уже?
- Почти. Бабушка вылечила.
- Хорошая у тебя бабушка. Мы с ней тогда... хорошо поговорили. Она тебя очень любит. Знаешь это?
Он кивнул. К горлу подступил комок, но он справился.
- Наталья Игоревна, - начал подросток, помедлив, - вы не могли бы мне дать материал? Ну, то, что мы проходим по программе. Я сам разберусь. А в классе потом буду спрашивать, если что. Чтобы не отстать от других.
Она подняла на него глаза - удивлённые, чуть прищуренные.
- Ты хочешь заниматься сам?
- Да. Мне нужна математика и физика. Не для школы. Для себя.
Она долго молчала. Потом отставила кружку, осторожно, придерживая шов, поднялась с дивана. Он хотел помочь, но она остановила его жестом:
- Сиди. Я не инвалид.
Лазарева медленно, держась за стену, дошла до письменного стола в углу комнаты, взяла папку с бумагами, вернулась. Села, тяжело дыша от усилия.
- Вот, - она протянула папку. - Здесь темы на две недели, когда я была в больнице. Конспекты, задания, тесты. Я готовила для всего класса, но так и не успела отправить. Забирай. Изучишь. Если будут вопросы, пиши в мессенджер. Я дам номер.
Нугзар взял папку, пролистал. Всё было аккуратно разложено по разделам, с пояснениями, с примерами. Её почерк - чёткий, строгий, как и она сама.
- Спасибо, - сказал он искренне.
- Не за что, - ответила она. - Ты способный. Я говорила. Не дай пропасть своим способностям.
Наталья Игоревна фснова откинулась на подушки, прикрыла глаза. Было видно, что разговор утомил её: силы ещё не вернулись.
- Наталья Игоревна, - позвал парень тихо.
- М-м?
- У меня вчера день рождения был
Она открыла глаза, посмотрела на него внимательно.
- Семнадцать?
- Да.
- Поздравляю, - Лазарева слабо улыбнулась, и эта улыбка не была дежурной. - Почему сразу не сказал?
- Неудобно было.
- Глупости. День рождения - это важно. Тем более семнадцать. Последний год детства.
- Да. И я... я хотел сказать. Спасибо. Что поверили мне тогда. Про калькулятор. И что ... что чаем поили, когда я болел.
Она отвернулась к окну. За стеклом серел вечер, и первые фонари зажигались вдалеке.
- Ты странный парень, Гибадуллин, - сказала она, не глядя на него. - Я привыкла, что ученики меня боятся или не любят. А ты... ты благодаришь. За то, что я обязана была делать.
- Вы не обязаны были верить мне. Вы могли просто поставить двойки и забыть. Но вы не забыли.
Наталья Игоревна повернулась к нему. В её глазах, таких голубых и чистых, стояла непрошеная влага.
- Иди уже, - сказала она, но голос её дрогнул. - А то расклеюсь при ученике. Непедагогично.
Гибадуллин встал, взял папку.
- Выздоравливайте, Наталья Игоревна. Мероприятие через неделю. Вы обещали, что я нужен для звука.
- Обещала, - подтвердила она. - Значит, буду. Даже если на костылях приползу.
Он направился к выходу, но в дверях остановился.
- Наталья Игоревна.
- Да?
- Мой дед говорит, что иногда, чтобы не сломаться, нужно просто не быть одному. Вы не одна. Хотя, наверное, вам это не нужно от ученика.
Лазарева не ответила. Подросток вышел в прихожую, надел куртку, и уже взявшись за дверную ручку, услышал из гостиной тихое:
- Спасибо, Нугзар.
Он закрыл дверь и пошёл вниз по лестнице. Папка с бумагами была тяжёлой не только от конспектов, но и от того нового, что родилось между ними за этот час. Доверие. Не учителя к ученику и не ученика к учителю. Человека к человеку.
Домв Нугзар разложил бумаги на столе в своей комнате на веранде, включил настольную лампу. Первая тема - интегралы. Он начал читать, вникать, делать пометки. И с удивлением понял, что ему интересно. Не потому, что надо сдавать экзамен. Не потому, что она сказала. А потому, что он сам захотел. Впервые за долгое время захотел учиться. Ради себя. Ради того, чтобы стать тем, кем он мог бы стать, если бы не боль, не грязь, не одиночество.
Бабушка заглянула в комнату:
- Ты чего не спишь? Поздно уже.
- Учусь, ба, - ответил парень, не отрываясь от листа. - Догоняю.
Она улыбнулась, покачала головой и тихо прикрыла дверь.
А Гибадуллин сидел и учил интегралы. И в голове его не было места ни ненависти, ни отчаянию. Только формулы, цифры и тихая благодарность женщине с голубыми глазами, которая, несмотря на швы и боль, нашла в себе силы дать ему не просто материал, а шанс. Шанс на другую жизнь.
Он не знал, воспользуется ли он им. Но впервые за семнадцать лет он его хотя бы увидел.