4
Следующее утро встретило Нугзара серым, безнадежным светом, пробивающимся сквозь грязное окно его комнаты. Он не спал почти всю ночь. Вернее, он лежал с открытыми глазами, слушая, как за стенкой возится и бормочет во сне мать, вернувшаяся с ночной смены, а где-то на кухне дышит перегаром отец. Мысли о смерти, которые вчера казались почти утешительными, сегодня превратились в тяжелую, ноющую боль в затылке. Он все еще был здесь. Все еще жил. И нужно было идти в школу.
Парень поднялся механически, как робот, которому загрузили программу выживания. Холодная вода из-под крана, сухой кусок хлеба, наспех натянутая школьная форма, висящая на его высокой, худой фигуре как на вешалке. Волосы он не расчесывала. Мать уже ушла – она оставляла ему записки с деньгами на завтрак, но сегодня записки не было. Да и денег, кажется, тоже.
Юноша вышел из дома, не взглянув на отца. Тот лежал и тихо похрапывал. Он чувствовал к нему только одну эмоцию: ледяное, абсолютное безразличие. Хуже ненависти. Когда ты ненавидишь, ты еще жив. Когда тебе все равно, ты уже наполовину мертв.
Школа встретила его запахом хлорки и утренней суеты. Он прошел в раздевалку, не глядя по сторонам. Не слышал шепотков – вчерашняя история с дракой и странным замечанием Лазаревой разлетелась по всей школе, но ему было уже все равно. Слишком много всего скопилось внутри, чтобы еще и чужие мнения разбирать.
Первый урок был литература, и Эдуард Янович – молодой, энергичный – что-то рассказывал о Достоевском. Его голос звучал как ровный, убаюкивающий гул. Гибадуллин сел на свою последнюю парту у окна, положил голову на сложенные руки и… провалился. Не в сон даже, а в забытье. Без сновидений, без мыслей. Просто черная, глубокая яма, в которую он провалился всем телом.
— Гибадуллин! — голос Эдуарда Яновича прозвучал мягко, даже виновато. — Нугзар, ты меня слышишь?
Он не слышал. Одноклассники обернулись. Кто-то хихикнул. Учитель подошел ближе, слегка коснулся его плеча. Подросток дернулся, поднял голову. Глаза его были красными, мутными, как у человека, который не спал несколько суток.
— Ты не выспался? — спросил учитель. В его голосе не было злости, только тихая обеспокоенность.
— Выспался, — буркнул Нугзар, потирая лицо. — Можно выйти?
— Иди
Он вышел в туалет, плеснул в лицо ледяной водой из-под крана, посмотрел на себя в разбитое зеркало. Там был какой-то чужой, опухший парень с пустыми глазами. Он не узнавал себя. И это было почти приятно.
Он вернулся на урок, но через десять минут снова уронил голову на парту. Эдуард Янович больше не будил его.
Второй урок – история. Та же ситуация. Классная руководительница пыталась что-то рассказывать про Первую мировую, но Гибадуллин смотрел в одну точку на доске и видел там только голубые глаза Лазаревой. Потом его веки стали тяжелыми, и он снова отключился. Его разбудил звонок, режущий по нервам.
— Нугзар, ты в порядке? — спросила соседка по парте, худенькая отличница Лена. Она смотрела на него с искренней тревогой. — Ты какой-то бледный. Может, тебе в медпункт?
— Отвали, — бросил он, поднимаясь.
Лена обиженно поджала губы и отвернулась.
Третий урок был алгебра. Математика. И это значило – она.
Нугзар вошел в кабинет одним из последних. Наталья Игоревна уже стояла у доски, разбирая какие-то материалы. Ее темные волосы, как всегда, были уложены в безупречный пучок, строгий темно-синий пиджак сидел как влитой. Голубые глаза обвели класс холодным, оценивающим взглядом. Когда они наткнулись на парня, в них на долю секунды вспыхнуло что-то – узнавание, презрение, безразличие? Он не стал разбирать,просто молча прошел на свое место, у окна.
— Здравствуйте, садитесь, — сказала Лазарева. — На прошлом уроке мы начали повторение тригонометрических функций. Сегодня продолжим. Откройте тетради, запишите число.
Парень сделал вид, что открывает тетрадь. На самом деле он просто уставился в пустой лист. Голос Лазаревой вплетался в его сознание как чужеродный звук. Она объясняла синусы и косинусы, приводила примеры, вызывала к доске других. Юноша пытался слушать не потому, что хотел, а потому, что ненавидел ее и не хотел давать ей повода для новых унижений. Но его мозг отказывался работать. Каждое ее слово разбивалось о стену усталости и отвращения, которая выросла в нем за последние сутки.
Гибадуллин начал клевать носом.
Сначала просто опустил голову ниже, якобы разглядывая записи в тетради. Потом веки стали тяжелыми, как свинцовые пластины. Он моргнул раз, второй, третий. Изображение перед глазами раздвоилось. Голос Лазаревой стал отдаленным, как радио, работающее в соседней квартире.
Его голова медленно наклонилась вперед, потом резко дернулась вверх. Он открыл глаза, огляделся. Вроде никто не заметил. Потом выпрямился, сделал вид, что что-то пишет. Но через минуту процесс повторился. И снова. И снова.
Нугзар сражался со сном, как утопающий с волнами. Знал, что проиграет, но пытался держаться. Наталья Игоревна тем временем вызвала к доске кого-то из отличников и комментировала его решение. Гул ее голоса стал тише, потом громче. Парень закрыл глаза на секунду, чтобы дать им отдых. Секунда превратилась в минуту.
Когда он снова открыл глаза, отличник уже садился на место. Юноша понял, что он пропустил минут пять. В панике схватил ручку, но не знал, что писать. В тетради осталась только дата и жирная клякса.
— Гибадуллин, — внезапно раздался ее голос.
Он поднял голову. Лазарева смотрела прямо на него. Голубые глаза были холодными, как ледники.
— Вы с нами, или у вас какие-то более важные дела? Например, поспать?
Кто-то засмеялся. Гибадуллин промолчал, вцепившись в ручку так, что побелели костяшки.
— Я задала вопрос, — она не повышала голоса, но в нем появилась стальная нотка. — Чему равен синус двойного угла?
Подросток знал ответ. Где-то глубоко, на дне его затуманенного сознания, всплыла формула. Но губы не слушались. Он смотрел на нее и молчал.
— Я жду, — сказала Лазарева. — Или вы уже и говорить разучились после вчерашнего?
Напряжение в классе достигло пика. Все смотрели то на нее, то на него. Нугзар открыл рот, но из него не вылетело ни звука. Он просто… не мог. Не мог заставить себя подчиниться ей. Не здесь, не сейчас, не после всего.
— Плохо, — бросила Лазарева с плохо скрываемым раздражением. — Два.
Он больше не пытался бороться со сном. Через пять минут его голова упала на сложенные руки, и он уснул прямо на уроке, впервые за все годы обучения в школе. Спал крепко, без снов, пока звонок не вырвал его из этого черного забытья.
— Нугзар, вставай, — кто-то тряс его за плечо. Это был Артем, его одноклассник. — Урок кончился. Ты чего, реально спал при ней? Ты псих, братан. Она тебя теперь закопает.
Нугзар промычал что-то нечленораздельное, поднялся, нашарил рюкзак и вышел. Он не видел, как Лазарева сложила свои вещи и, не глядя на него, вышла из кабинета первой.
Учительская на третьем этаже была маленькой, тесной комнатой, пропахшей мелом, старыми журналами и учительским кофе. По стенам висели портреты классиков и таблицы Менделеева, а на подоконнике чахли в горшках какие-то безнадежные цветы.
Наталья Игоревна вошла, плотно закрыв за собой дверь, и с грохотом бросила журнал на свой стол. Эдуард Янович, сидевший за соседним столом и проверявший тетради, поднял голову.
— Добрый день, Наталья Игоревна. Что-то случилось?
Она села на стул, выпрямив спину, и несколько секунд смотрела в одну точку, собираясь с мыслями. Ее обычно безупречное лицо было напряжено, в глазах тлело раздражение.
— Скажите, Эдуард Янович, — начала она ледяным тоном. — Гибадуллин всегда такой? Или только на моих уроках он проявляет чудеса неуважения?
Перец отложил ручку и снял очки. Он знал, о ком речь. В этой школе Нугзара знали все, хотя не все понимали.
— Вы про сон на уроке? — спросил он мягко.
— Про сон, про игнорирование, про отказ отвечать. Про то, что он смотрит на меня как на пустое место! — ее голос чуть повысился, но она быстро взяла себя в руки. — Я понимаю, выпускной класс, стресс, но это уже переходит все границы. Я вчера поинтересовалась его поведением – он мне нахамил, сегодня он спит, как будто ночь в клубе провел. Это недопустимо.
Мужчина вздохнул, надел очки обратно и посмотрел на молодую коллегу внимательным, немного усталым взглядом.
— Нугзар… непростой ребенок, — сказал он осторожно. — Он не всегда таким был.
— А каким он был? — в голосе ее прозвучала плохо скрываемая насмешка. — Примерным отличником?
— Почти, — тихо ответил Эдуард Янович. — Он был одним из лучших. Я веду русский и литературу у этого класса с седьмого. До девятого класса Нугзар был… как бы это сказать… вундеркиндом, пожалуй. Он писал такие сочинения, что я их в пример ставил даже старшеклассникам. Он читал запоем Толстого, Достоевского, Набокова. На олимпиадах по литературе область занимал. И математику любил, я слышал. Умнейший парень, с прекрасной памятью, с аналитическим складом ума.
Наталья Игоревна нахмурилась. Это не вписывалось в ее картину хама и лоботряса, которого она встретила на остановке, а потом увидела в классе.
— А что случилось после девятого? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Перец помолчал, покрутил в пальцах ручку.
— У него отец… начал пить. До этого, говорят, он был хорошим семьянином, работал, занимался детьми. А потом его сократили на заводе, и он… сломался. Сначала пил по выходным, потом каждый день. Начал пропивать зарплату матери. Домой приходил пьяный, буянил. Нугзару тогда было пятнадцать. Он изменился в одночасье. Перестал делать уроки, стал грубить учителям, закрылся. Друзей у него практически не осталось. Он никого не подпускает к себе.
— И никто ничего не сделал? — в голосе Лазаревой прозвучала нотка профессионального возмущения. — Это же социальный случай. У нас есть опека, психолог...
— Обращались, — устало сказал Эдуард Янович. — И я, и классная руководительница, и завуч. Писали письма, вызывали мать, ходили по инстанциям. Но знаете, как у нас работает опека? «Пьет, но не бьет. Ребенка не избивает. Жилье есть, питание есть. Оснований для лишения родительских прав нет». Мать его работает на двух работах, чтобы прокормить семью, ее почти не бывает дома. С отцом бесполезно говорить. А Нугзар… он замкнулся в себе. Он никого не впускает.
Лазарева слушала, поджав губы. В ее голове рисовалась совсем другая картина: высокомерный, наглый парень, пославший ее на остановке. А теперь она слышала историю о сломанном мальчишке, который когда-то писал гениальные сочинения и любил Достоевского.
— Но это не оправдывает его хамство, — сказала она жестко. — У всех бывают трудности. Я не обязана быть его психотерапевтом. Я его учитель. Моя задача – дать знания. А он их получать не хочет.
Мужчина покачал головой.
— Наталья Игоревна, я не прошу вас его жалеть. Я просто объясняю, что за этим поведением стоит. Он не плохой парень. Он потерянный парень. И иногда одно доброе слово может сделать больше, чем десяток замечаний.
— Доброе слово? — она усмехнулась. — Я ему вчера сделала замечание по делу – он меня послал. Сегодня он спит на моем уроке – я поставила двойку. Доброе слово тут не поможет. Ему нужна дисциплина. И жесткость.
— Возможно, — мягко согласился Эдуард Янович, хотя в его глазах читалось сомнение. — Я просто хотел, чтобы вы знали. Не всегда то, что мы видим снаружи, отражает внутреннее содержание.
Лазарева ничего не ответила. Она взяла стопку тетрадей и сделала вид, что проверяет их, хотя взгляд ее был устремлен в окно, на серое осеннее небо. Мысли вертелись вокруг того парня с черными кудрями, который спал на ее уроке, как будто мир вокруг не заслуживал его внимания.
Ей было все равно. Решительно все равно.
Она не обязана вникать в чужие семейные драмы. У нее есть четкие правила, она их объявила, и если кто-то их нарушает, он получит по заслугам. Жизнь – не мелодрама, где нужно всех жалеть и спасать. Если Гибадуллин сам себя похоронил, это не ее проблема. Она здесь, чтобы учить математике и физике. А не чтобы вытаскивать утопающих.
И все же, когда Эдуард Янович вышел из учительской, оставив ее одну, она на минуту задумалась. «Потерянный парень», — повторила она про себя. Потом тряхнула головой, отгоняя ненужную рефлексию. Она не его мать. И не его психолог. Он получит то, что заслужил.
Она открыла журнал и напротив фамилии Гибадуллин жирно подчеркнула вчерашнюю двойку и приписала сегодняшнюю. В графе «поведение» она написала: «Сон на уроке. Отказ отвечать».
И на душе у нее стало спокойно. Потому что порядок был восстановлен. А все остальное – не ее дело.