5
Нугзар опоздал на первый урок. Не потому, что проспал он почти не спал уже третью ночь подряд. Просто, когда он вышел из дома, отец, который очнулся к утру, устроил скандал из-за вчерашнего. Кричал, что сын поднял руку на родного отца, что он выродок, что мать родила его от кого-то другого. Парень слушал этот бред, стоя у порога и сжимая лямку рюкзака. Потом развернулся и ушел, не хлопнув дверью. Просто вышел.
Он вошел в школьные двери, когда звонок уже отгремел пятнадцать минут назад. Дежурный одиннадцатиклассник на вахте, щуплый парень в очках, которого Гибадуллин не знал, зачем-то записал его фамилию в тетрадь. «Правила есть правила», - сказал он виновато, когда юноша проходил мимо. Подросток не ответил. Какая разница? Еще одна запись, еще одна галочка в его личном деле, которое, должно быть, уже трещит по швам от количества протоколов и замечаний.
На литературе он снова сидел в оцепенении, но не спал. Он смотрел на Эдуарда Яновича, который читал стихи Серебряного века, и вдруг с невероятной остротой понял, что скучает по тому времени, когда эти стихи его трогали. Когда он сам писал что-то, корявое и юное, но свое. Сейчас его душа была как выжженное поле - ни травинки, ни ростка.
После звонка к нему подошел завуч по воспитательной работе, Ирина Владимировна, женщина с вечно обеспокоенным лицом. Она держала в руках листок бумаги.
- Гибадуллин, после шестого урока вам нужно зайти в кабинет директора. Вызывают.
Нугзар не спросил зачем. Он и так знал. Докладная. Конечно. Еще бы. Он просто кивнул и пошел дальше, чувствуя, как где-то в груди разрастается холодная, мертвая пустота. Он уже не боялся наказаний. Он боялся только одного - что ему придется сдавать математику. Этот ненавистный предмет, который теперь навсегда связался в его сознании с голубыми глазами, ледяным голосом и унижением.
Математика. Он проклинал ее. Проклинал все эти иксы, интегралы, производные, логарифмы - сухие, бездушные символы, которые она рисовала на доске с таким убийственным спокойствием. Каждый урок он сидел, смотрел на формулы и не понимал ровным счетом ничего. А она, эта холодная женщина, вызывала его к доске, и он стоял, уткнувшись взглядом в пол, а одноклассники хихикали. И она ставила ему двойку. Ровную, аккуратную, как все в ее жизни.
И сегодня, на ее уроке, парень снова получил двойку. За невыполненное домашнее задание, которого он, естественно, не сделал. Лазарева вызвала его, спросила, где тетрадь. Он молча смотрел в парту. Она поставила двойку и сказала: «Очень показательно, Гибадуллин. Продолжайте в том же духе - и аттестат вам не светит». Он услышал смешок с первой парты, сжал зубы и ничего не ответил.
Шестой урок закончился. Нугзар поднялся на второй этаж, где располагалась директорская. Дверь была приоткрыта. Он постучал - не потому, что хотел, просто привычка, вбитая в детстве дедом.
- Войдите, - раздался голос.
Внутри было несколько человек. За столом сидел директор, Валентин Петрович, грузный мужчина с усталыми глазами. Рядом стояла завуч Ирина Владимировна. В кресле у стены сидела Наталья Игоревна, прямая, как струна, с блокнотом в руках. И еще одна женщина, незнакомая - наверное, из управления образования.
- Нугзар, проходи, - сказал Валентин Петрович, не поднимая головы. - Закрой дверь.
Парень вошел, прикрыл за собой дверь и замер посреди кабинета. Он стоял, опустив голову, чувствуя на себе четыре пары глаз. Высокий, черноволосый, в своей неизменной темной кофте, он казался чужеродным предметом среди этой официальной мебели.
- На тебя поступило две докладных за сегодня, - начал директор, наконец поднимая глаза. - Одну написала дежурная служба за опоздание на пятнадцать минут. Вторую - Наталья Игоревна. За систематическое невыполнение учебных заданий, сон на уроках и отказ отвечать. Что ты на это скажешь?
Гибадуллин молчал. Что он мог сказать? Что он не спал, потому что хотел умереть? Что у отца запой ? Что ему наплевать на эту математику, на эту школу, на всех?
- Я жду, - голос директора стал жестче.
- Ничего, - выдавил юноша. Голос звучал глухо, безжизненно.
- И это твой ответ? - вмешалась Ирина Владимировна. - Нугзар, ты же понимаешь, что на тебя уже жаловались учителя, что ты дрался, что твоя успеваемость падает. Ты в одиннадцатом классе. Какие у тебя планы? Куда ты собираешься поступать?
Он не собирался никуда поступать. Он вообще не собирался жить, если честно. Но говорить этого он не мог и просто пожал плечами.
- Вот видите, - раздался голос Лазаревой. Холодный, четкий, как укол скальпелем. - У ученика нет ни желания учиться, ни уважения к старшим, ни даже элементарных манер. Я была с ним мягка, насколько это возможно. Но моя мягкость воспринимается как слабость.
Она встала, подошла ближе. Голубые глаза смотрели на него с высоты - не физической, она была ниже, - а моральной. С высоты своей непогрешимости.
- Посмотрите на него, - продолжила она, обращаясь уже к директору, но не сводя взгляда с юноши. - Он стоит здесь, и ему все равно. Ему все равно на свою судьбу, на судьбу класса, на то, что его поведение сказывается на учебном процессе. Он - балласт. И мы имеем полное право от этого балласта избавиться.
Сердце Нугзара екнуло. Не от страха - от чего-то другого. От осознания, что она права. Он действительно был балластом. Бесполезным, мешающим всем плыть.
- Наталья Игоревна, давайте без крайностей, - мягко сказал Валентин Петрович. - Нугзар, слушай меня внимательно. У тебя есть два месяца, чтобы исправить ситуацию. По математике, по поведению, по посещаемости. Если мы снова получим докладную от Натальи Игоревны или от кого-то еще, мне придется поставить вопрос о твоем отчислении. С большой долей вероятности, он будет решен не в твою пользу. Ты меня понял?
Парень поднял глаза на директора. В его взгляде не было испуга. Только усталое, горькое понимание.
- Понял, - сказал он. Одно слово. И в нем было все: и согласие, и бессилие, и какая-то обреченная покорность.
- Иди, - кивнул Валентин Петрович. - Но имей в виду: это последнее предупреждение.
Юноша развернулся и вышел, снова не хлопнув дверью. Он шел по коридору, и в голове звенела одна мысль: если она напишет еще одну докладную, он вылетит. Вылетит из школы. А что будет потом? Потом улица. Потом компания таких же отчисленных. Потом судьба отца. Он с отвращением понял, что боится этого. Не смерти - к ней уже почти привык. А этого медленного, грязного скольжения на дно. Стать таким, как отец. Пропить все. Умереть в канаве. Нет. Этого он не хотел.
Весь оставшийся день Нугзар просидел как на иголках. На физике пытался слушать, но слова разлетались как горох. На истории открыл тетрадь и записал тему - мелкая, жалкая попытка казаться прилежным. На переменах стоял у окна, смотрел на осеннее небо и думал. Думал о деде. О том теплом, тихом доме. О бабушке, которая, наверное, уже вернулась из санатория.
Он должен был туда уйти. Прямо сегодня.
Последним уроком снова была математика - контрольная по логарифмам. Парень сел, взял ручку, посмотрел на листок с заданиями и не написал ничего. Даже имя. Он просто сидел, уставившись в пустые клетки, и чувствовал, как по спине ползет холодный пот. Он ничего не понимал. Ни первого номера, ни второго, ни пятого. Абсолютный ноль.
Когда прозвенел звонок, юноша сдал пустой листок. Лазарева взяла его, посмотрела, потом подняла глаза на него.
- Гибадуллин, останьтесь, - сказала она.
Класс опустел. Он стоял у своей парты, она - у учительского стола. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом.
- Подойдите, - велела она.
Он подошел. Остановился в двух шагах от стола. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли жалости.
- Нугзар, - сказала она тихо, но четко. - Я сейчас скажу вам то, что вы, возможно, не хотите слышать. Вы - умный человек. Эдуард Янович мне рассказал о ваших прошлых успехах. И именно поэтому мне вдвойне противно смотреть на то, во что вы превратились.
Наталья Игоревна помолчала, давая словам осесть.
- Я не знаю и не хочу знать, что у вас происходит в семье, - продолжила она. - Это ваша проблема. Мое дело - ваше образование. И я имею право требовать от вас того же, что и от остальных. Более того, вы обязаны давать больше, потому что способны на это. Но вы предпочитаете спать, хамить и провоцировать драки.
Лазарева встала, обошла стол и встала перед ним, скрестив руки на груди. Расстояние между ними было меньше метра.
- Я напишу еще одну докладную на вас, - сказала она. - Не сегодня, не завтра, но напишу. Потому что вы не изменитесь. Я таких видела десятками. Вы будете продолжать прогуливать, не сдавать домашние задания, игнорировать уроки. И тогда вас отчислят. Я гарантирую это. И что вы будете делать? Куда пойдете? На завод? В армию? В тюрьму?
Каждое слово попадало в цель. Гибадуллин чувствовал, как земля уходит из-под ног.
- Вы решаете свою судьбу сейчас, - добавила она, понижая голос почти до шепота. - Не я. Не директор. Не ваши родители. Вы. И вы, кажется, выбрали путь в пропасть. Что ж, это ваш выбор. Но не надо потом винить кого-то, что вас не предупреждали.
Она вернулась на свое место, села и открыла журнал. Аудиенция была окончена.
Юноша стоял, сжимая кулаки. Внутри него бушевала буря. Ненависть к ней. Ненависть к себе. Ненависть к этой дурацкой математике, которая стала для него символом всех его провалов.
- Можете идти, - сказала она, не поднимая глаз.
Он развернулся и вышел. Дрожащими руками он достал телефон и набрал номер деда.
- Дед, - сказал Нугзар, когда в трубке раздался знакомый, усталый голос. - Я сегодня приеду. Можно мне пожить у вас? Ненадолго.
- Приезжай, Нугзарчик, - ответил Тагир без лишних вопросов. - Бабушка твоя как раз из санатория вернулась вчера. Вкусностей навезла. Будет рада тебя видеть. Что стряслось-то?
- Ничего, - парень сглотнул ком в горле. - Все нормально. Я просто... побыть хочу.
- Приезжай, - повторил дед. - Ждем.
Вечером того же дня юноша собрал рюкзак. Мать была на работе. Отец, проспавшийся, сидел на кухне и тупо смотрел в стену. Гибадуллин прошел мимо него, даже не взглянув. В прихожей он натянул куртку, закинул рюкзак на плечо и вышел в сырую, осеннюю темноту.
Он шел быстрым шагом, почти бежал, и с каждым шагом тяжесть на душе становилась чуть легче. Он уходил. Уходил из дома, где пахло перегаром и отчаянием. Уходил от отца, который был живым мертвецом. Уходил в единственное место, где его любили без условий.
Дверь открыл дед. Он обнял внука молча, коротко, по-мужски похлопав по спине.
- Проходи, - сказал он. - Чай горячий.
Из кухни показалась бабушка - полноватая женщина с добрым, улыбчивым лицом и седыми косами, уложенными в корону. Она всплеснула руками, увидев внука.
- Нугзарушка! - воскликнула она. - Какой же ты бледный! Недоедаешь там, да? Ай-яй-яй! Садись скорее, я тебя накормлю! Пирожки с капустой я привезла, из санатория! Мама дорогая, совсем дитя заморили!
Гибадуллин позволил усадить себя за стол. Бабушка суетилась вокруг, подкладывая ему то пирожок, то варенье, то чай с мятой. Дед сел напротив, молчаливый и внимательный.
- Ты это, - наконец сказал Тагир. - Живи у нас сколько надо. Комната твоя готова. Белье свежее. Никуда не гонит. А в школе разберемся.
- В школе все сложно, - тихо сказал Нугзар, глядя в кружку.
- Все сложное становится простым, если не бояться на него смотреть, - философски заметил дед. - Утро вечера мудренее. Ложись спать.
Парень допил чай, поблагодарил бабушку, которая уже готовила ему постель, и ушел в свою комнату Он сел на кровать, огляделся. Здесь было тесно. Здесь пахло пылью и старыми вещами. Но здесь не было ненависти. Не было унижения. Не было Лазаревой с ее ледяным взглядом.
Он лег, укрылся одеялом, слушая, как дед и бабушка шепчутся на кухне. Он не слышал слов, только интонации. И от этого шепота, от этого тепла, разлитого по маленькому дому, на глаза навернулись слезы. Первые слезы за много месяцев.
Гибадуллин плакал тихо, уткнувшись лицом в подушку, и сквозь слезы думал о том, что завтра ему снова идти в школу. Снова видеть ее. Снова пытаться не провалиться в пропасть. Но теперь у него была хотя бы крыша над головой, где его не презирали. И, может быть, этого было достаточно, чтобы продержаться еще один день. Еще одну неделю. Еще один этот проклятый учебный год.