3
После первого урока Нугзар вышел в коридор с единственным желанием - исчезнуть. Стать невидимым. Раствориться в известковой пыли, которая вечно оседала на подоконниках. Но его рост, его черные кудри, его угрюмое лицо делали его заметным всегда и везде. Особенно сегодня, после той сцены с Лазаревой.
Он двинулся к окну в торце коридора, где обычно курили старшеклассники, приоткрывая створку. Но сегодня курить не хотелось. Хотелось ударить стену головой. Или чью-то еще голову. Он прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. В ушах все еще звучал ее голос: «Это вам не на остановке».
- Эй, Гибадуллин! - окликнули его сзади.
Он не обернулся. Голос принадлежал Князеву, одному из тех вечно веселых парней, которые считали себя центром вселенной. С ним был Серега Михеев, его тень.
- Чего надо? - буркнул парень, не открывая глаз.
Князев подошел ближе, встал плечом к плечу, тоже глядя в окно, но на лице его играла мерзкая, понимающая ухмылка.
- Да так. Слушай, а ты крутой, я смотрю. Уже на первом уроке с училкой отношения выясняешь. Это она тебя на остановке отшила, что ли? А теперь ты ей назло... или замутить решил?
Гибадуллин медленно открыл глаза. В стекле отражалось лицо Князева - широкое, с мелкими, как у хорька, глазками.
- Закрой рот, - тихо сказал Нугзар.
- Ой, какие мы нежные, - хохотнул Михеев из-за плеча. - А что, нормальная тетка. Молодая. Глаза красивые. Ты, говорят, к ней на остановке подкатил, а она тебя послала. Теперь вот мстишь, молчишь на уроках.
- Это не я подкатывал, - сквозь зубы процедил подросток. - Я время спросил.
- Ага, время! - Князев хлопнул его по плечу, как старого приятеля. - Да все знают. Ты уже замутил с Наталкой. Наталья Игоревна теперь твоя? Как там она в постели, учительница наша? Наверное, тоже уроки дает?
Это было сказано со смешком, но в голосе звучала грязная, животная заинтересованность. Михеев заржал, как конь, запрокинув голову.
Кровь ударила Кудрявому в голову с такой силой, что перед глазами поплыли красные круги. Все, что накопилось за утро - унижение перед классом, холодный взгляд Лазаревой, собственное бессилие, - все это сконцентрировалось в одну точку в солнечном сплетении. И рвануло.
Он не думал. Он просто развернулся, схватил Князева за грудки и с силой приложил его затылком о подоконник. Звук был глухой, как удар мяса о доску. Князев охнул, но Нугзар уже не остановился. Его кулак, все еще ноющий от вчерашней ссадины, врезался Князеву в челюсть, потом еще раз, в нос. Хлынула кровь.
- Ты че, больной?! - заорал Михеев, пытаясь оттащить парня.
Но Нугзар был выше и сильнее. Он отшвырнул Князева, который сполз по стене, и повернулся к Михееву. Тот попятился, выставив руки.
- Спокойно, спокойно, Гиба! Я же ничего...
- А ты что скажешь? - прохрипел Нугзар, надвигаясь на него. - Тоже замутил? Тоже хочешь в постель? Долбоеб!
Он ударил Михеева в плечо, развернул и двинул ногой под колено. Тот рухнул на пол, скуля.
Вокруг уже собралась толпа. Кто-то кричал: «Драка!», кто-то пытался разнимать. Но Гибадуллин не слышал. Он видел только красную пелену. Он нагнулся над Князевым, собираясь ударить еще раз, но сильные руки обхватили его сзади, оторвали от пола. Подбежал физрук, здоровый мужик с бычьей шеей, и еще двое старшеклассников.
- Отпустите! - заорал Нугзар, брыкаясь. - Он сам начал! Он...
- Заткнись, - рявкнул физрук. - В кабинет директора. Быстро.
Нугзара поволокли по коридору. Он вырывался, но куда ему было против троих. Парень заметил краем глаза Лазареву, которая вышла из своего кабинета и смотрела на него. Не с ужасом, не с сочувствием. С холодным, изучающим спокойствием. Как на подопытного кролика, который вдруг взбесился.
И это окончательно его добило. Юноша перестал бороться, обмяк. Его завели в кабинет директора, усадили на стул. Директор выслушал версию очевидцев. Князев и Михеев, оба в крови, стояли рядом с медсестрой, которая зажимала им носы платками.
- Гибадуллин, вы что, с ума сошли? - спросил директор. - Первое сентября! Вы понимаете, что это последний год?
Юноша молчал, глядя в пол. Его правая рука болела, костяшки были разбиты в кровь. Где-то внутри, под слоем бешенства, уже зрело липкое, тошнотворное чувство. Не раскаяния. Опустошения.
- Он первый начал, - подал голос Князев, гнусавя из-за разбитого носа. - Мы ничего такого не говорили. Спросили, в порядке ли он, а он накинулся.
- Врешь, - тихо сказал Нугзар, не поднимая глаз. - Ты про новую математичку грязно сказал.
- Ничего я не говорил! - заверещал Князев. - Свидетели есть!
Свидетелей не было. Или те, кто был, предпочли промолчать. Гибадуллин понял это, когда директор, вздохнув, произнес:
- Гибадуллин, вы зачинщик. На заседании совета по профилактике решим вопрос. А сейчас идите домой. Завтра с родителями ко мне.
Нугзар встал, не попрощавшись, и вышел. В коридоре было пусто: все разошлись по классам. Он дошел до своего кабинета, где остался его рюкзак. Залез в него, достал вещи. Никто не смотрел на него. Все делали вид, что заняты. Он вышел из школы, не оглядываясь.
Улица оглушила его шумом машин и голосами. Солнце стояло высоко, но Нугзару было холодно. Он шел медленно, ссутулившись, сунув разбитую руку в карман. Мысли были рваными, как старая кинопленка. Он представлял, как завтра придет отец в школу. Пьяный или трезвый? Скорее пьяный. И устроит скандал. Или, еще лучше, не придет вообще. Мать будет плакать. Ему было все равно.
Парень свернул в свой двор. Старая пятиэтажка, облезлая, с клумбами, где росли какие-то чахлые цветы. Поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В квартире было тихо и пусто. Мать на работе. Отец, наверное, уже в запое. Или только начинал.
Юноша прошел в ванную. Скинул куртку, футболку. На белой ткани футболки были бурые пятна - кровь Князева. Он замочил футболку в тазу, насыпал стирального порошка, налил горячей воды. Потом сел на край ванны и уставился на розовую воду, которая медленно темнела.
Руки работали механически - терли, полоскали, отжимали. Пятна не выводились. Он намылил еще раз, добавил отбеливателя. Запах хлорки ударил в нос, защипал глаза. Но он не чувствовал. Гибадуллин тер, вжимал ткань в стиральную доску, пока костяшки не заныли с новой силой. В голове крутилось одно и то же: «замутил с Наталкой, замутил с Наталкой». И ее голос: «не на остановке».
Он выжал футболку, повесил на веревку в ванной. Потом вылил грязную воду, сполоснул таз. Все делал медленно, тупо, как во сне. Тишина в квартире давила. Из кухни доносился запах вчерашних котлет и еще чего-то кислого. Он прошел на кухню, выкинул просроченный хлеб в ведро, налил себе стакан воды. Сделал глоток - вода показалась металлической.
И тут входная дверь с грохотом распахнулась.
- Эй, есть кто?! - заорал пьяный отец. - Нугзар, ты дома?
Подросток замер со стаканом в руке. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Не страх. Тяжелое, давящее предчувствие. Он поставил стакан и вышел в коридор.
Отец стоял, шатаясь, в расстегнутой куртке, с мутными глазами. От него разило водкой и дешевым табаком. Это был когда-то сильный мужчина, а теперь - опухшее лицо, трясущиеся руки, бессмысленная злоба во взгляде.
- А, ты здесь, - произнес отец, с трудом фокусируя взгляд на сыне. - Хорошо. Давай деньги.
- Какие деньги? - спросил Нугзар, хотя знал ответ.
- Такие. На жизнь. Ты мне должен. Я тебя кормил, поил, одевал. А теперь твоя очередь. Давай, не тяни.
- У меня нет денег, - сказал парень, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Врешь! - заорал отец, ударив кулаком по косяку. - Мать тебе дает на обеды, на карманные расходы. А ты мне не даешь? Ты, щенок неблагодарный!
Он шагнул вперед, хватая сына за плечо. Но тот был выше и моложе. Увернулся.
- Не трогай меня, - тихо сказал парень. - Ты все пропиваешь. Каждую копейку. Мать работает на двух работах, а ты...
- А я что?! - заорал отец, брызгая слюной. - Я твой отец! Уважай!
Он снова попытался схватить сына, но поскользнулся на кафеле и чуть не упал, ухватившись за стену. Юноша смотрел на него. На это жалкое, опухшее лицо. На потные волосы. На дрожащие руки. И что-то внутри него щелкнуло. Сломалось.
Он резко шагнул вперед, схватил отца за ворот куртки и прижал к стене. Ударил затылком о штукатурку не сильно, но достаточно, чтобы тот захрипел.
- Ты слышишь меня, дерьмо ты пьяное? - прошептал Нугзар, заглядывая в выпученные глаза отца. - Ты никто. Ты жалкое, бесполезное дерьмо. Мать стирает в ночь, чтобы мы не голодали. А ты все пропиваешь. Каждую копейку. Где мои деньги на форму? Где деньги на учебники? Ты их вчера пропил, да? Пока я у деда ночевал?
Отец пытался что-то сказать, но из горла вырвалось только сипение.
- Я тебя ненавижу, - сказал подросток, и в этом «ненавижу» было столько боли, что она перекрыла всю злость. - Ты не отец. Ты болезнь. Ты раковая опухоль этой семьи.
Он оторвал отца от стены и с силой швырнул на пол. Тот упал на спину, ударился локтями, замычал. Нугзар перешагнул через него, зашел в свою комнату и с грохотом захлопнул дверь. Повернул ключ в замке.
Отец что-то кричал снаружи. Матерился. Стучал по двери. Потом голос затих, послышались шаркающие шаги - мужчина побрел на кухню. Хлопнула дверца шкафа. Звякнула бутылка.
Нугзар прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. Сел, обхватив колени руками. В комнате было темно. Шторы задернуты. Пахло пылью и старыми вещами.
Он смотрел на письменный стол, где стояла рамка с фотографией. Ему было там семь лет, он улыбался, держа в руках воздушного змея. Рядом стояла мать, тоже улыбалась. А отца на снимке не было. Потому что он даже тогда не пришел на день рождения.
Слезы не шли. Внутри была сухая, выжженная пустота. Он сидел так, наверное, час. Может, два. За стенкой слышалось пьяное бормотание отца, потом всхрапывание, видимо, тот заснул прямо на кухне, уронив голову на стол.
Нугзар думал о школе. О Лазаревой. О Князеве. О директоре. О том, что завтра снова придется туда идти. Видеть ее холодные глаза. Слышать ее голос. Терпеть шепотки за спиной. Все это было как воронка, которая затягивала его все глубже.
А потом подумал о том, что не хочет больше ничего. Ни драться, ни кричать, ни доказывать. Ни жить.
Мысль о смерти пришла не вдруг. Она давно жила в нем, как заноза - сначала мелкая, потом все глубже. В двенадцать лет, когда отец впервые ударил мать, Нугзар подумал: «Если меня не будет, ей будет легче». В четырнадцать, когда его обозвали чуркой, а он промолчал, потому что боялся, - подумал: «Зачем я вообще здесь?» Вчера, на остановке, когда та девушка посмотрела на него с презрением, - подумал: «А ведь она права. Я никчемный».
Сегодня эта мысль обрела форму. Четкую, тяжелую, как гиря.
«Я давно хочу умереть».
Он сказал это вслух, шепотом, и звук его собственного голоса показался чужим. Он посмотрел на свои руки. Встал, подошел к окну, отдернул штору. На улице уже смеркалось. Горели фонари. Где-то играла музыка, смеялись дети.
Он снова сел на кровать, уронил голову на подушку. Закрыл глаза. Представил, как все могло бы закончиться. Просто перестать дышать. Или выйти на балкон. Или взять что-то острое.
Но что-то внутри сопротивлялось. Вспомнился дед. Его теплые ладони. Его слова: «С главными людьми внутри надо договориться». И голос матери, когда она звонила вечером: «Сынок, я люблю тебя».
«Люблю». Это слово сейчас было единственным якорем. Тонким, ржавым, но не дававшим сорваться.
Нугзар лежал в темноте, слушая, как за стенкой храпит отец, и думал, что завтра будет новый день. И в этом новом дне будет школа. Будет Наталья Игоревна. Будут драки и унижения. Но будет и дед. И мать. И какой-то крошечный шанс, что все это когда-нибудь закончится. Не смертью. А другой жизнью.
Он не знал, когда, но знал, что держится. Еще держится. Хотя внутри все кричало: хватит.
Юноша свернулся калачиком, уткнулся лицом в подушку и пролежал так, пока за окном не погасли последние огни. А потом, сам не заметив как, заснул тяжелым, без сновидений сном, похожим на временную смерть.
Завтра ему будет снова больно. Но сегодня он выжил. Сегодня он еще дышал.