13
На следующее утро я просто не смогла встать. Мой телефон разрывался от звонков и сообщений, но я смотрела на него как на ядовитое насекомое. Я не пошла в душ, не надела костюм. Вместо этого я натянула старую, застиранную футболку Эммы, которая чудом сохранилась на дне ящика, и села на пол в пустой мастерской, где когда-то пахло жизнью.
В одиннадцать часов послышался резкий поворот ключа. Кларк вошла в квартиру как разъяренная фурия.
— Амели! У нас встреча с архитекторами через двадцать минут! Ты с ума сошла? — её голос гремел в пустых стенах.Она влетела в комнату и замерла. Я не обернулась. Я сидела в пыли, прижав колени к груди, и вертела в руках старую тату-машинку Эммы. В этой обстановке, без офисного освещения и макияжа, я выглядела именно так, как она ненавидела — разбитой, слабой и «неэффективной».
Кларк подошла ближе, готовая разразиться новой тирадой, но вдруг замолчала. Она увидела не просто прогульщицу. Она увидела в моих руках эскизы, которые я рисовала по ночам — не чертежи портов, а портреты людей, живых, с их шрамами и болью. Среди них был и её портрет: на нём она не была директором, она была женщиной, чьи глаза кричали от одиночества.
— Ты рисуешь... — тихо произнесла Кларк. В её голосе впервые не было стали. Она медленно опустилась на старый табурет рядом. Её взгляд упал на мои руки — не те, что подписывали чеки, а те, что когда-то создавали искусство. Она увидела старые фотографии на стене, где я смеялась вместе с Олой и Эммой. Кларк долго рассматривала мой портрет, сделанный мной.— Я всегда видела в тебе только свой инструмент, Амели, — прошептала она, и её рука нерешительно коснулась края моего блокнота. — Я думала, что твоя страсть к работе — это жажда власти. Но ты просто... ты пыталась заполнить дыру внутри этими цифрами. Так же, как и я.
Она посмотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Она увидела во мне не «будущее компании», а человека, которого она почти задушила своей «империей». В этот момент я была не партнером и не любовницей на одну ночь. Я была той частью её самой, которую она похоронила десятилетия назад ради успеха.
— Ты ненавидишь меня за то, что я сделала с тобой, — констатировала Кларк. И это не был упрек. Это было признание вины.
Она не стала требовать, чтобы я ехала в офис. Вместо этого она сняла свои дорогие часы, положила их на стол и просто осталась сидеть рядом со мной в этой пыльной комнате. Впервые за всё время она не руководила процессом. Она просто была рядом, пытаясь понять, кого же она на самом деле пыталась сломать всё это время.
Я вернулась в «Empire Construction» через три дня. Я снова надела строгий костюм, затянула волосы в тугой пучок и села за свой массивный стол. Для всего офиса я осталась той же «железной Амели», правой рукой Кларк. Но внутри меня что-то окончательно перегорело. Я работала четко, холодно и механически, отвечая на вопросы Кларк только по делу и избегая любого лишнего зрительного контакта. Я не замечала, как изменился воздух вокруг меня.
Кларк, которая раньше входила в кабинет как ледокол, теперь приоткрывала дверь почти нерешительно. Она больше не кричала о дедлайнах. Наоборот, когда я задерживалась допоздна, Кларк молча оставляла на моем столе крафтовый пакет с моей любимой едой из того ресторанчика, о котором я обмолвилась лишь однажды. Она не комментировала это, не ждала благодарности — просто исчезала в своем кабинете.
На совещаниях, когда кто-то из директоров пытался перебить меня или поставить под сомнение мои расчеты, Кларк обрывала их одним ледяным взглядом, даже не дожидаясь, пока я начну защищаться. Она оберегала мое пространство с той яростной преданностью, на которую способны только люди, осознавшие свою потерю слишком поздно.
Один раз я забыла в офисе свою любимую перьевую ручку. На следующее утро нашла её на салфетке, аккуратно заправленную и почищенную. Кларк видела, как я машинально убрала её в сумку, даже не взглянув в сторону её двери.
— Амели, — тихо позвала Кларк, когда рабочий день подошел к концу. — Завтрашнюю встречу в порту я проведу сама. Тебе стоит съездить на выставку, о которой ты говорила в тот вечер. Машина будет ждать тебя в девять.
— Как скажете, Кларк, — отозвалась я, не поднимая глаз от монитора. — Если это распоряжение руководства, я так и сделаю.
Я не видела, как Кларк на мгновение зажмурилась от этого сухого «распоряжение руководства». Для меня это была лишь работа. Я не замечала, что Кларк больше не носит тот резкий парфюм, который я так ненавидела. Не замечала, что Кларк перестроила график так, чтобы у меня были свободные вечера.
Я продолжала жить в своем коконе из цифр и старых эскизов, считая Кларк всё тем же расчетливым механизмом. А Кларк, впервые в жизни, училась любить человека, который перестал её замечать, превратившись в её идеальное, но абсолютно мертвое отражение.
Наступил вечер очередной бесконечной пятницы. Офис опустел, и только в моем кабинете тускло светилась настольная лампа. Я сидела, уставившись в одну точку, безразлично перебирая бумаги. В этом идеальном порядке, который я когда-то так любила, теперь было слишком много пустоты.
Кларк вошла без стука. Она не была в деловом костюме — на ней было простое темное пальто, а лицо казалось непривычно бледным. В руках она сжимала небольшой конверт.
— Амели, — негромко позвала она. — Ты всё ещё здесь.
— Где мне ещё быть, Кларк? — я даже не подняла головы. Мой голос был ровным, лишенным всякой жизни. — У меня нет причин спешить домой.
Кларк подошла ближе и положила конверт на стол.
— Здесь документы на ту старую мастерскую в порту. Я выкупила её на твоё имя. Не как актив компании. Как твоё личное пространство. Делай там что хочешь — бей тату, рисуй, просто молчи. Я хочу, чтобы у тебя снова было место, где тебе не нужно быть моим партнёром.
Я медленно перевела взгляд на конверт, но не прикоснулась к нему. На её губах появилась горькая, почти незаметная усмешка.
— Зачем? Чтобы купить моё прощение? — наконец посмотрела Кларк прямо в глаза, и в этом взгляде было столько выжженной земли, что Кларк невольно отступила на шаг. — Ты не понимаешь... Мне не нужны стены. Мне не нужны подарки. Ты вырвала из моей жизни всё, что имело смысл. Ты убрала Эмму, ты стерла моё прошлое, ты превратила меня в свою копию.
Я встала, и мой голос вдруг дрогнул, обнажая всю ту боль, которую я прятала месяцами.
— У меня никого не осталось, Кларк. Я одна. Совсем одна в этом стеклянном гробу, который ты построила вокруг меня.
Кларк замерла. Её маска «железной леди» окончательно осыпалась, обнажая женщину, которая впервые в жизни не знала, как совершить сделку с чувствами. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и её голос прозвучал надломленно, почти шепотом:
— А как же я, Амели?
В этом коротком вопросе было всё: и её тайное раскаяние, и те завтраки, которые она молча приносила, и её ночное бдение у постели сломленной мной. Она смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, будто вся её империя, все её миллиарды сейчас зависели от одного слова этой измученной девушки.
— Я здесь, — продолжала Кларк, и её рука нерешительно потянулась к моей руке. — Я всё это время была здесь. Не как твой босс. Как человек, который разрушил свою жизнь вместе с твоей и теперь пытается собрать осколки голыми руками. Неужели я для тебя... совсем ничего не значу?
Я смотрела на её протянутую руку, и в тишине кабинета было слышно, как бьются наши сердца — два ритма, которые за этот год стали неразделимыми.