Игра тени

Песня🎵:
Lolita - Lana Del Rey

Pov.Lillian

Тот день

Я не поверила ему с самого начала.

Чёрная машина остановилась у школьного забора - дорогая, блестящая, с тонированными стёклами. Такие в нашем районе не паркуются. Вообще. Даже по ошибке. У нас паркуются старые «Форды» с облезшей краской и «Хонды», у которых глушитель держится на скотче. А эта... эта была как пришелец с другой планеты. Слишком чистая. Слишком тихая. Двигатель работал, но я почти не слышала его - только низкое, урчащее гудение, от которого засосало под ложечкой.

Дверца открылась. Из машины вышел мужчина.

Я сразу заметила косички. Чёрные, тонкие, заплетённые аккуратно, с маленькими резинками на концах. Такие носят или артисты, или... я не знала кто ещё. Бандана на лбу - синяя, почти чёрная, надвинута низко, почти на брови. Он улыбался.

У меня внутри всё сжалось. Тот самый холод в животе, который мама называла «чутьём», а Сюзи - «паранойей». Сюзи говорила: «Если чуешь неладное - не жди. Беги. Разберёмся потом». Я должна была бежать. Но я стояла как вкопанная, смотрела на него и чувствовала, как сердце поднимается к горлу.

- Лилиана? - спросил он.

Голос низкий. Спокойный. Слишком спокойный для незнакомца, который подкарауливает девочку у школы. Так разговаривают люди, которые знают, что ты никуда не денешься. Уверенные. Хищные.

- Кто вы? - спросила я.

Голос не дрогнул. Я гордилась этим. Потом.

- Твоя сестра попросила забрать тебя, - он улыбнулся шире. Зубы белые, ровные. Дорогие. - Сюзанна. С ней случилось кое-что. Она ждёт дома.

Я молчала.

Смотрела на его лицо. На улыбку, которая не поднималась до глаз. Там, в глубине, было пусто. Холодно. Как в заброшенном доме, куда мы с Сюзи заходили прошлой осенью, чтобы переждать ливень. Там пахло сыростью и чем-то мёртвым. У него было то же лицо - как заброшенный дом.

Я перевела взгляд ниже. Руки в карманах куртки. Расслабленные. Неподвижные. Слишком неподвижные. Как будто он что-то сжимал там. Телефон? Ключи? Нож? Я не знала. Но пальцы под курткой шевелились - я видела, как двигается ткань.

- Она бы позвонила, - сказала я.

- Телефон разрядился.

- У неё всегда есть зарядка. Она носит с собой пауэрбанк. Сюзи помешана на зарядке. После того, как у нас отключили свет на три дня, она купила три штуки и всегда таскает один с собой.

Я говорила быстро, чтобы не заикаться. Говорила и думала: «Только бы он не заметил, что у меня трясутся руки. Только бы не заметил».

- Сегодня забыла, - ответил он. Без паузы. Гладко. Как будто репетировал.

Я усмехнулась. По-настоящему. Потому что это было смешно.

- Сюзи не забывает такие вещи, - сказала я. - Вы меня за дуру держите?

Он замолчал.

Улыбка сползла с его лица. Не сразу. Сначала исчезли глаза - стали холодными, пустыми, как лёд. Потом губы сжались в тонкую линию. А потом он просто перестал притворяться.

Я увидела это. Увидела, как маска падает. Как под ней - ничего. Пустота. Тот самый холод, который я чувствовала кожей за секунду до того, как он открыл рот.

- Я пытался по-хорошему, - сказал он.

Голос изменился. Стал ниже. Жёстче. Как у человека, который привык, что его слушаются. Или который уже всё решил и просто ждёт формальностей.

Я развернулась и побежала.

Не потому что испугалась - потому что поняла: если не побегу сейчас, то не побегу никогда. Рюкзак забил по спине, тяжёлый, с учебниками и сменкой. Волосы хлестнули по лицу. Кроссовки зашаркали по асфальту - я скользила, но не падала.

Пять шагов.

Я успела сделать пять шагов.

Его рука схватила меня за локоть.

Пальцы - длинные, сильные - сжались так, что кости хрустнули. Я дёрнулась - он не отпустил. Дёрнулась сильнее - он притянул меня к себе, развернул, прижал спиной к своей груди.

Запах. Табак. Металл. И что-то сладковатое, тошнотворное - одеколон, которым брызгаются слишком сильно, чтобы перебить другой запах.

- Пусти! - закричала я.

Я орала. Громко. Так, как умела только я - тем пронзительным, детским криком, который слышен за три квартала. Я кричала и пиналась. Пяткой попала ему по голени - он даже не охнул. Локтем ударила в живот - мышцы были твёрдыми, как камень. Он не отпустил.

Другая рука легла на мой рот.

Широкая. Горячая. Пахла табаком и железом - может, кровью, может, ржавчиной. Пальцы вжались в щёки, раздвинули губы, прижали язык.

- Тише, - сказал он мне в ухо. - Тише, дикая кошка.

Я укусила.

Изо всех сил. Зубы впились в его ладонь - я почувствовала вкус кожи, соли, пота. Он дёрнулся - в первый раз. Выругался сквозь зубы. Но не отпустил.

- Зря, - сказал он. - Очень зря.

Он потащил меня к машине.

Я упиралась. Кроссовки скользили по асфальту, носки чертили белые полосы. Я пыталась зацепиться за что-то - за столб, за мусорный бак, за трещину в асфальте. Ничего не держало. Ногти скребли по земле - я сломала два, даже не почувствовала.

Дверца машины уже была открыта. Ждала. Как пасть.

- Нет! - крикнула я в его ладонь. - Не надо, пожалуйста, я...

Он затолкал меня на заднее сиденье. Грубо. Как мешок с мусором. Голова ударилась о дверной косяк - в глазах вспыхнули белые круги, в ушах зазвенело. Я попыталась выползти с другой стороны - но он уже был там. Захлопнул дверцу.

Щёлкнули замки.

Я дёрнула ручку - не открывается. Дёрнула сильнее - та же железная неподвижность. Детская блокировка. Я знала, что это такое - Сюзи объясняла. Если замки щёлкают с водительского места, сзади не открыть.

Он сел за руль.

Я видела его затылок - чёрные косички, спускающиеся на плечи. Он поправил бандану в зеркале заднего вида и улыбнулся. Мне. Своему отражению.

- Пристегнись, - сказал он.

Я не пристегнулась.

Я сжалась на сиденье, обхватила колени руками, вжалась в дверцу, подальше от него. Дышала часто, мелко - почти паника. Слёзы подступили к горлу, но я не позволила им вылиться. Не при нём.

Он завёл двигатель и машина тронулась.

Я смотрела в окно на свою школу, которая становилась всё меньше. На одноклассниц, которые стояли у входа и ничего не видели. На охранника, который курил у забора и смотрел в телефон.

Никто не смотрел на нас. Никто не видел. Никто не придёт. Я закрыла глаза и сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Машина увозила меня в никуда.

---

Настоящее время

Я не знала, сколько прошло.

Часы? Дни? Недели?

В этой комнате время текло по-другому. Густо, как смола. Или стояло на месте - я не понимала. Когда нет окон, нет солнца, нет смены дня и ночи - теряешь счёт. Остаётся только тишина. И страх.

Комната была неплохой.

Я не жаловалась. По крайней мере, здесь была кровать - настоящая, с матрасом, не продавленным посередине. Простыни чистые, пахнут порошком - дешёвым, резким, но чистым. У стены - тумбочка, на ней стакан с водой и тарелка с остатками супа. Вчерашнего? Сегодняшнего? Я не помнила.

Но комната была не хорошей.

Она была чужой. Стены - серые, без обоев, без картинок. Пол - бетонный, холодный, даже через носки. Дверь - тяжёлая, деревянная, с засовом с той стороны. И ни одного окна. Только вентиляционная решётка под потолком, из которой дуло холодным, сырым воздухом.

И синяки.

Я смотрела на свои руки. На предплечья - жёлто-зелёные пятна, которые уже начали заживать, и свежие, фиолетовые, с чёткими отпечатками пальцев. Там, где он хватал меня. В первый раз - когда я ударила его локтем. Во второй - когда попыталась вырваться. В третий - когда...

Я не хотела вспоминать третий.

Я сидела на кровати, поджав ноги, обхватив колени здоровыми местами. Босиком. Носки валялись на полу - я сбросила их, потому что в них было жарко. Или холодно. Я уже не понимала.

Плечо всё ещё болело - от того удара о стену. Голова тоже гудела - там, где он приложил меня о дверной косяк, когда тащил в эту комнату в первый раз.

Я не плакала.

Сюзи говорила: «Если плачешь - они выиграли». Я не дам им выиграть. Даже если эти «они» - один человек с чёрными косичками и пустыми глазами. Даже если он сильнее. Даже если я одна.

Голос за дверью.

Я замерла.

Сначала - шаги. Тяжёлые, уверенные. Не те, крадущиеся, которые бывают у воров. А те, которые бывают у хозяев. У людей, которые знают, что здесь всё их. И я - тоже.

Потом - голос.

Говорил он. Тот, с косичками. Я не знала его имени. Он не представлялся. А я не спрашивала.

Я сползла с кровати. Бесшумно, как кошка - носки остались на полу, ступни коснулись холодного бетона. Сделала три шага к двери. Прижалась ухом к дереву.

- ...уже у меня дома, - говорил он.

Пауза. Кто-то на том конце провода. Я слышала только его.

- Одна собачка. Маленькая. Дерзкая. Вся в свою сестру.

Собачка.

Я не поняла сначала. Потом до меня дошло.

Собачка - это я.

Горло сжалось. Обида? Злость? Страх? Всё вместе. Я закусила губу, чтобы не всхлипнуть. Не при нём.

- Нет, - он усмехнулся. Я слышала эту усмешку - сквозь дерево, сквозь расстояние, сквозь собственный пульс в ушах. - У меня на мелкую свои планы. Я не собираюсь отдавать её тебе.

Пауза.

- Потому что она моя. - Его голос стал тише. Жёстче. - Я забрал её. Я держу её. Я решу, что с ней делать. Если ты хочешь игрушку - найди себе другую.

Я слушала, прижавшись к двери, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, мешая слушать. Но я слышала каждое слово.

- Какая разница, зачем она мне? - он ходил по коридору - шаги приближались, удалялись, снова приближались. - Она... интересная. Не ломается. В отличие от других. А те, кто не ломаются - это редкость. Их нужно беречь. Или ломать медленнее.

Он засмеялся. Тихо. Почти нежно.

- Ты не понимаешь, Билл. Ты всегда предпочитал готовое. А я люблю делать сам.

Билл. Я запомнила это имя. Тот, с кем он говорил. Может, брат. Может, друг. Может, просто такой же, как он.

- Не лезь не в своё дело. Моя девочка - моя ответственность. Я сам решу, когда и как.

Я отпрянула от двери.

Моя девочка.

Слова повисли в воздухе, как вонь. Я почувствовала их кожей - липкие, мерзкие, неправильные. Меня передёрнуло. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота.

Я не его девочка. Я вообще ничья. Я Лилиана Шилдс, мне четырнадцать лет, и я не чья-то чёртова «девочка».

- ...хорошо. Поговорим позже.

Шаги остановились.

Тишина.

Я прижалась ухом к двери снова - ничего. Только моё дыхание, слишком частое, слишком громкое. И гудение где-то в стенах - может, трубы, может, вентиляция, может, просто кровь стучит в висках.

Я подняла голову.

И в этот момент дверь распахнулась.

Удар.

Резкий. Тяжёлый. Угол двери врезался мне прямо в лоб - я не успела отшатнуться, не успела зажмуриться. Боль взорвалась белым, ослепительным светом, перед глазами поплыли чёрные точки.

Я ойкнула - глупо, по-детски - и упала.

Локти встретили бетонный пол - больно, колени - тоже. Голова гудела так, что я перестала понимать, где верх, где низ. Пальцы сами потянулись к лицу, нащупали мокрое, горячее.

Кровь.

Я подняла глаза.

Он стоял в дверях. Тёмный силуэт на фоне коридорного света - жёлтого, тусклого, лампового. Ноги шире плеч. Руки в карманах. Голова чуть наклонена - он рассматривал меня, как насекомое, которое случайно раздавил, но не до конца.

- Подслушиваешь, малышка?

Голос спокойный. Даже весёлый. Как будто он сбил меня дверью случайно, по ошибке. Или не случайно - проверял, где я. Проверял, не пытаюсь ли сбежать.

Я не ответила. Потому что если бы ответила - закричала бы. Или заплакала. А я не хотела ни того, ни другого.

- Вставай, - сказал он.

Я не пошевелилась.

- Я сказал - вставай.

Он шагнул в комнату. Ботинки - чёрные, тяжёлые, с железными шнурками - остановились в сантиметре от моих пальцев. Я смотрела на них и не поднимала головы.

- Слушай сюда, мелкая, - его голос стал ниже. Жестче. - Я устал. Я голоден. И у меня нет настроения играть в твои игры. Ты приготовишь мне ужин.

Я подняла голову.

- Я не умею готовить, - сказала я.

Правда. Сюзи всегда готовила. Я только мыла посуду и резала хлеб. Максимум - яичница, и то Сюзи стояла рядом и подсказывала.

- Не умеешь? - он улыбнулся. Такая же улыбка, как тогда, у школы. Пустая. Холодная. - Научишься.

Я смотрела в его глаза. Чёрные. Пустые. В них не было ничего - ни злости, ни жалости, ни терпения. Только ожидание. И обещание боли, если я откажусь.

Я встала.

Ноги дрожали. Голова кружилась - кровь всё ещё текла по лбу, заливала глаз, щекотала нос. Я вытерла её тыльной стороной ладони - размазала по щеке.

Он ждал. Терпеливо. Как волк, который загнал добычу в угол и знает - она никуда не денется.

- Иди за мной, - сказал он и развернулся.

Я пошла.

Каждый шаг отдавался в голове новой вспышкой боли. Босые ступпи скользили по холодному бетону - где-то в коридоре было мокро, я не смотрела под ноги, только на его спину. На чёрные косички, которые покачивались в такт шагам. На широкие плечи, которые занимали весь коридор. Он был огромным. Или это мне казалось - от страха, от слабости, от крови, которая всё текла и текла.

Мы пришли на кухню.

Она была больше, чем я ожидала. Белая плитка на стенах, тёмный пол, большой стол из дерева - царапанный, старый, но крепкий. Холодильник - огромный, серебристый, таких у нас никогда не было. Газовая плита на четыре конфорки - все работали, я видела синие огоньки под чайником.

Он сел за стол.

Брякнулся на стул, откинулся на спинку, положил руки на колени. Смотрел на меня. Ждал.

Я стояла у порога, обхватив себя руками. Босиком. В своей школьной рубашке - грязной, мятой, с пятнами крови на вороте. Волосы слиплись на затылке - я не мылась давно, кажется, вечность.

- Ну? - он поднял бровь. - Я жду.

- Что приготовить? - спросила я.

Голос дрожал. Я ненавидела себя за эту дрожь.

Он пожал плечами - равнодушно, вяло, как будто ему было всё равно.

- Что есть в холодильнике, то и готовь. Удиви меня.

Я кивнула.

Не потому что хотела удивить. Потому что боялась отказаться.

Я подошла к холодильнику. Ручка была холодной - металл обжёг пальцы. Я дёрнула на себя, и белый свет ударил в глаза, заставил зажмуриться.

Внутри - продукты. Много. Дорогие. Мясо в вакуумных упаковках, овощи в контейнерах, яйца, сыр, масло, соки в стеклянных бутылках. Я смотрела на это изобилие и не знала, что выбрать.

Я умела готовить только одно. Макароны.

Сюзи учила меня. Сказала: «Хотя бы это должен уметь каждый». Кипятить воду, бросать макароны, солить. А сверху - зажарка. Лук и морковь. Или просто лук, если денег нет.

У меня не было моркови.

Я достала луковицу. Одна. Потом картошку - две штуки, посмотреть, что получится.

- Я... макароны сделаю, - сказала я, не оборачиваясь.

- Делай.

Я закрыла холодильник.

Встала у раковины, включила воду. Холодная - ледяная, пальцы занемели сразу. Я мыла картошку, счищала грязь ногтями, тёрла щёткой, которую нашла на подоконнике. Потом чистила - кожура слетала длинными, тонкими лентами, как серпантин на Новый год.

Луковица заставила плакать. Я терла глаза - и только сильнее размазывала слёзы по лицу. Он сидел сзади и молчал. Я чувствовала его взгляд на своей спине - тяжёлый, липкий. Но не оборачивалась.

Сковорода стояла на плите. Старая, чугунная, с чёрным налётом на ручке. Я включила конфорку - газ зашипел, огонь взметнулся оранжевым цветком. Я испугалась. Дёрнулась назад. Но он не сказал ничего.

Я ждала насмешки. Не дождалась.

Масло - подсолнечное, из бутылки без этикетки - зашипело на сковороде. Я бросила лук - сначала мелко, потом крупно, всё перемешалось. Он заскворчал, запахло жареным, домашним, почти уютно.

Я резала картошку. Пальцы дрожали - нож скользил, лезвие чиркнуло по ногтю, не порезало. Чудо.

Я бросила картошку к луку, помешала, накрыла крышкой - которую нашла на нижней полке.

Теперь можно было выдохнуть.

На секунду.

- Твоя сестра, - сказал он.

Я замерла.

- Она говорила что-нибудь обо мне?

Я не оборачивалась. Смотрела в крышку сковороды, которая прыгала от пара. Капли воды стекали с неё на плиту, шипели и исчезали.

- Нет, - сказала я.

- Врёшь.

- Не вру. Я вообще о вас не знаю. Вы не представились.

Он засмеялся. Коротко. Рвано.

- Я Том, - сказал он. - А ты - моя гостья.

Том. Я запомнила.

- Сюзанна знает, кто я, - продолжил он. - Мы... пересекались. Она даже стреляла в меня.

Я обернулась.

Не смогла сдержаться.

- Что? - выдохнула я.

Он улыбался. Довольный. Как кот, который нализался сметаны.

- Не веришь? Это правда. Твоя сестра - отличная девушка. Смелая. Вспыльчивая. Такая же, как ты.

- Она не такая, - сказала я.

- Одинаковые, - он покачал головой. - Как две капли воды. Только она старше. И уже умеет стрелять.

Я молчала. Смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Не страх. Злость. Он играет со мной. Он говорит про Сюзи - и ему нравится, как я реагирую. Ему нравится моя боль.

Я отвернулась к плите.

- Она придёт за мной, - сказала я тихо.

- Конечно, - он кивнул. - Я на это и рассчитываю.

Сковорода громко зашипела - вода выкипела, и картошка начала пригорать. Я сняла крышку, помешала, добавила соль - на глаз, как учила Сюзи. Потом воду из чайника - кипяток, чтобы размягчить. Вода залила лук с картошкой, сковорода успокоилась.

Я достала макароны из шкафа. Пачка - дорогая, итальянская. Такие Сюзи мечтала купить, но никогда не могла позволить. Я смотрела на них и думала: «Сюзи, ты должна быть здесь. Ты должна пробовать это дерьмо, а не я».

Я бросила макароны в кастрюлю с кипящей водой - добавила соли, как делала Сюзи. Помешала. Ждала.

- Она умная, - сказал Том за спиной. - Твоя сестра. У неё есть друзья. Парень - Келвин. И рыжая. И тот, с кубиком Рубика.

Джаспер. Я знала о нём. Сюзи рассказывала.

- Но это не поможет, - добавил он. - Никому.

Я не ответила. Я помешивала макароны, смотрела, как они кружатся в кипятке, и думала: «Сюзи, где ты?»

Макароны сварились.

Я выключила газ.

Не знала, что делать дальше. Слить воду? Оставить? Я застыла с половником в руке и смотрела на кастрюлю, как будто она могла подсказать.

- Ты чего встала? - голос Тома стал резче.

- Я... не знаю, что дальше, - призналась я.

Он не ответил. Я обернулась.

Он смотрел на меня. В упор. Без улыбки. В глазах - скука. Или нет? Я не умела читать его лицо. Оно было как стена.

- Сливать воду, - сказал он. - И класть на тарелку. Всё.

Я слила. Поставила кастрюлю на стол - тяжёлую, горячую, пар ударил в лицо. Нашла тарелки в шкафу - две. Белые, глубокие, с синей каёмкой.

Я положила макароны. Сверху - зажарку. Получилось некрасиво, но съедобно. Наверное.

Я поставила тарелку перед ним. Он не поблагодарил. Просто смотрел.

- Садись, - сказал он.

- Я... я не голодна.

- Я не предлагал, - его голос стал ледяным. - Садись.

Я села.

Напротив него. Маленькая, грязная, с разбитым лбом и синяками на руках. Моя тарелка стояла нетронутой - я не могла есть. Горло сжималось от каждого взгляда.

Он взял вилку. Попробовал.

- Солёное, - сказал он. - Но съедобно. Научишься.

Я молчала.

Мы сидели друг напротив друга - чудовище и девочка, которую оно держит в клетке. Тишину нарушал только звон вилки о тарелку.

Дверь в доме хлопнула.

Том замер.

Я замерла.

- Кого там чёрт принёс? - он отодвинулся от стола. - Сиди.

Он встал и вышел из кухни.

Я осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле. В голове стучало: «Сейчас. Сейчас. Если хочешь бежать - сейчас».

Я вскочила.

Осмотрела кухню. Окна - маленькие, под потолком, я не пролезу. Дверь - одна, там он. Чёрный ход? Нет.

Шкафы.

Я открыла первый - кастрюли, сковородки. Второй - крупы, специи. Третий - ножи.

Ножи.

Длинные. Острые. В деревянной подставке.

Я вытащила один. Самый большой. Пальцы обхватили рукоятку - дерево было шершавым, тёплым, почти живым. Я встала у стены, прижалась спиной к холодной плитке, подняла нож перед собой. Ручка дрожала в ладони - от страха, от злости, от отчаяния.

В коридоре звучали голоса.

Два мужских. Один - Тома. Второй - незнакомый. Громче. Грубее. Почти весёлый.

- ...и ты её тут запер? В прямом смысле? - голос второго.

- Заткнись, Билл.

- Да я просто интересуюсь. Дай посмотреть на неё.

- Не твоё дело.

- Хочешь сказать, я специально пришёл, чтобы с тобой на кухне посидеть? Ты же знаешь, я голодный всегда, волчара.

- Ты специально пришёл, потому что тебя никто не звал.

Шаги приближались.

Я сжала нож сильнее.

Они вошли.

Том - первым. Увидел меня у стены. Нож в руках. Застыл. Его лицо не изменилось - ни удивления, ни страха. Только глаза стали уже, холоднее.

Второй - Билл - зашёл следом. Увидел меня и замер на пороге.

Он был похож на Тома. Те же чёрные волосы, но без косичек - распущенные, падают на плечи. Банданы нет. Глаза такие же пустые, но в них - искра. Веселье. Он улыбнулся - и сразу стало понятно, почему они братья. Улыбка такая же. Пустая. Холодная.

- О, - сказал Билл. - А это что за птичка?

- Заткнись, - повторил Том.

- Это она? Та самая? Сестра твоей... как её... Сюзанны?

Том не ответил.

Билл усмехнулся. Прошёл к столу, сел на стул, который только что занимал Том. Посмотрел на сковороду, на кастрюлю, на мою нетронутую тарелку.

- Макароны, - сказал он. - Класс. Я голодный.

- Ешь, - бросил Том. Не глядя на него. Глядя на меня.

Я стояла у стены с ножом. Руки тряслись. Нож дрожал - лезвие плясало в жёлтом свете кухонной лампы, отбрасывало блики на плитку.

- Брось, - сказал Том.

- Не подходи, - сказала я.

Он подошёл.

Шаг. Другой. Медленно. Как к дикому зверьку, который забился в угол.

- Брось нож, Лилиана. Ты поранишься.

- Не подходи!

Он не остановился. Шаг. Ещё шаг. Теперь он был в метре от меня - я чувствовала его запах, табак и металл, видела каждую косичку, каждый шрам на пальцах.

- Что ты сделаешь? - спросил он тихо. - Ударишь меня? Ножом? Покажи.

Я замахнулась.

Собралась воткнуть нож ему в грудь.

Но он двигался быстрее.

Его рука взметнулась - я даже не заметила движения. Пальцы обхватили моё запястье - сталь, не рука. Сжали так, что кости хрустнули. Я закричала - не от боли, от ужаса.

Он направил нож на меня.

Медленно. Плавно. Как учитель, который показывает ученику правильный хват.

Лезвие приблизилось к моему животу. Я смотрела на него - на чёрную сталь, на своё отражение, искажённое, испуганное.

- Ты хотела меня убить? - спросил он. - Или себя?

Я не ответила. Не могла.

- Детские игры, - он выкрутил нож из моих пальцев и отшвырнул в сторону.

Металл брякнул о плитку, проехался, звякнул о ножку стола и замер.

Я смотрела на нож. На чёрную рукоятку, которая лежала в полуметре от меня. Если бы я могла дотянуться... если бы успела...

Я не успела.

Он взял меня за волосы.

Резко. Жёстко. Сразу у корней, чтобы не вырваться. Его пальцы впились в кожу головы, скрутили пряди, дёрнули вверх. Моя голова откинулась назад, шея выгнулась, я закричала - от боли, от неожиданности, от этого глупого, животного ужаса, который нельзя контролировать.

- Тихо, - сказал он.

Он потащил меня к стене.

Волосы рвались с корнями - я чувствовала, как каждая прядь отделяется от кожи, как по затылку течёт что-то горячее и липкое. Кровь. Снова кровь. Моя кровь.

Я упиралась. Вцепилась в его руку ногтями - он не отпустил. Попыталась ударить ногой - он развернул меня и прижал к стене.

Голова ударилась о бетон.

Раз.

Вспышка белого света. Звон в ушах. Я перестала понимать, где право, где лево.

Он всё ещё держал меня за волосы. Прижал мою щеку к холодной, шершавой стене.

- Будешь ещё глупости делать? - спросил он. Спокойно. Почти ласково.

Я молчала. Не могла говорить. Горло сжалось.

Он дёрнул меня за волосы назад - так, что я снова посмотрела на него. Глаза в глаза.

- Я спросил. Будешь?

- Нет.. - прошептала я.

- Не слышу.

- Нет!

Он ударил меня затылком о стену. Второй раз. Сильнее.

Зубы клацнули - я прикусила язык. Кровь хлынула в рот - горячая, железная, с привкусом страха.

- Будешь?!

- Нет! - закричала я. - Нет, не буду, пожалуйста, хватит...

Он ударил снова.

Третий раз.

Перед глазами поплыли чёрные пятна, мир накренился, пол под ногами стал мягким, как вата. Я перестала чувствовать пальцы. Я перестала чувствовать что-либо, кроме боли - тупой, пульсирующей, которая заполнила всю голову и не давала дышать.

- Будешь?! - он орал мне в лицо.

- Нет... - всхлипнула я. - Не буду... пожалуйста... не надо...

Он ослабил хватку.

Не отпустил. Просто перестал бить.

Его пальцы всё ещё сжимали мои волосы, но теперь - не вырывая, просто держа. Как поводок. Как напоминание.

- Посмотри на меня, - сказал он.

Я посмотрела.

Его лицо было слишком близко. Я видела каждую косичку, каждый сантиметр этой пустой, холодной улыбки.

- Повтори, - сказал он. - Что ты не будешь так делать.

- Я не буду так делать, - прошептала я.

- Добавь «хозяин».

Слова застряли в горле. Я чуть не задохнулась. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота - густая, горькая. Я не могла произнести это слово. Не могла дать ему это слово.

Он дёрнул меня за волосы.

- Хозяин, - выдавила я.

Голос сломался. Слезы - те самые, которые я сдерживала так долго - хлынули из глаз. Солёные, горячие, противные. Они смешались с кровью на лице, потекли по щекам, закапали на рубашку.

- Умная девочка, - сказал он.

И разжал пальцы.

Я упала.

Не на колени. Я просто сложилась - ноги подкосились, тело стало чужим, тяжёлым, неслушающимся. Локти встретили пол - больно. Колени - тоже. Голова гудела так, что я перестала понимать, где нахожусь.

Я лежала на холодном полу кухни. Щекой на бетоне. Смотрела на свои руки - дрожащие, в крови, в ссадинах. На нож, который валялся в метре от меня - бесполезный, ненужный.

Я не плакала.

Теперь - нет. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И боль, которая пульсировала в затылке в такт сердцу.

- Вставай, - сказал Том.

Я не пошевелилась.

- Я сказал - вставай.

Он вытер руки о свою кофту. Я заметила кровь на его пальцах - мою кровь. Она оставила тёмные, влажные пятна на тёмной ткани.

Он сел за стол. Напротив Билла.

Билл смотрел на всё это время. Не вмешивался. Не комментировал. Просто сидел и наблюдал - как в кино. Или как на арене цирка, где выступают дрессированные звери.

Я слышала, как он говорит:

- Жестковато, брат. Она же ребёнок.

- Заткнись, - сказал Том.

- Я не в упрёк. Просто... интересно. Ты раньше не...

- Заткнись, Билл.

- Молчу, - Билл поднял руки. - Но макароны я всё равно съем. Можно?

- Ешь.

Я слышала, как звенит вилка. Как Том дышит - ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

А я лежала на холодном полу и смотрела на свои руки. На синяки. На кровь, которая капала с лица на плитку, растекалась мелкими лужицами.

- Лилиана, - сказал Том.

Я подняла голову.

Он смотрел на меня.

- Вставай, сказал. Макароны остывают. Быстро.

Я встала.

Ноги тряслись. Голова кружилась - так сильно, что я пошатнулась и схватилась за край стола. Пальцы оставили кровавые отпечатки на дереве.

- Ещё тарелку, - сказал Билл. - Я тоже хочу.

Я кивнула.

Молча. Потому что если бы открыла рот - закричала бы. Или зарыдала. Или сказала что-то, за что он ударил бы снова.

Я взяла тарелку. Наложила макароны. Поставила перед Биллом.

- Молодец, - сказал он. Взял вилку. - А теперь сядь.

Я села.

На своё место. Напротив Тома. Напротив братьев.

Моя тарелка всё ещё была полной. Макароны остыли, слиплись в один комок. Я смотрела на них и не чувствовала голода.

- Ешь, - сказал Том.

- Я не...

- Ешь, - повторил он. Тихо. Спокойно. Как приказ.

Я взяла вилку.

Плевать, что они думают. Плевать, что я выгляжу жалко. Плевать, что они сидят напротив - два чудовища с одинаковыми пустыми глазами.

Я положила макароны в рот. Прожевала. Проглотила. Они были солёными и безвкусными.

- Вкусно? - спросил Билл.

Я не ответила. Билл жевал, смотрел на меня, улыбался.

- Не очень разговорчивая, - сказал он Тому.

- Привыкнет, - ответил тот.

Я сжала вилку так, что пальцы побелели. Никогда, я никогда не привыкну. Ни к нему. Ни к этому дому. Ни к макаронам, которые варю для своих похитителей.

Я буду ждать. Я буду думать о побеге и я выживу. Потому что Сюзи придёт. Я знаю и она всегда приходит.