Яблочный пирог
Женя проснулась от того, что кто-то дышал ей в макушку.
Сначала она не поняла, где находится. Чужой потолок, чужая комната, жёсткий диван, пахнет лекарствами и чем-то жареным — кажется, мама Димы уже возилась на кухне. А потом она почувствовала руку, лежащую на её талии, и тёплое плечо под щекой.
Дима.
Он спал на спине, слегка запрокинув голову, и его лицо — разбитое, в синяках, с пластырем на брови — в утреннем свете выглядело почти спокойным. Он не прижимал её к себе, просто держал, будто боялся, что она исчезнет, если отпустить.
Женя осторожно, чтобы не разбудить, подняла голову и посмотрела на него. Ресницы длинные, на скуле синяк расползся до уха, губа за ночь запеклась и выглядела не так страшно. Она почувствовала, как внутри разливается что-то большое и тёплое — совсем не похожее на то, что она когда-то чувствовала к Максу. То было колючее, тревожное, похожее на ожидание. А это — тихое. Как когда заходишь с мороза в тёплый дом.
Дима открыл глаза — сразу, без сонного моргания, будто и не спал.
— Ты смотришь, — сказал он хрипло.
— Ты красивый, — ответила она. — Даже с синяками.
— Врёшь.
— Немножко.
Он чуть улыбнулся, и пластырь на брови натянулся.
— У тебя кровь на губах, — сказал он. — Засохшая. Моя.
Женя провела языком по губам — действительно, железный привкус.
— Не страшно.
— Иди умойся, — сказал он, отпуская её. — Мама, наверное, блины уже сделала.
Она не хотела вставать. Ей хотелось остаться — лежать на этом узком диване, чувствовать его руку и слушать, как на кухне гремит посудой Людмила Петровна. Но запах блинов становился всё настойчивее, и Женя неловко сползла с дивана, пытаясь пригладить волосы.
— У тебя всё торчит, — заметил Дима.
— Это называется объём, — ответила она и пошла умываться.
Людмила Петровна действительно напекла блинов — целую гору, тонких, кружевных. Сидела за столом, опираясь на трость, и смотрела, как Женя умытая и смущённая садится напротив.
— Ешь, — сказала женщина, пододвигая тарелку. — Ты вчера Диму обработала, я не успела даже спасибо сказать.
— Не за что, — ответила Женя. — Я… я рада, что смогла помочь.
Людмила Петровна посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, материнским, который видит всё.
— Ты смелая, — сказала она просто. — Не каждая девчонка решилась бы. А он у меня редко кого домой приводит.
Дима вышел из комнаты, натягивая чистую футболку. Услышал последнюю фразу, но ничего не сказал — только сел за стол и взял блин.
Они позавтракали втроём. Говорили о пустяках — о погоде, о том, что скоро сессия, о том, что у Людмилы Петровны сохнет рука, но она не хочет идти к врачу. Дима нахмурился, сказал: «Пойдёшь», она отмахнулась.
После завтрака Женя помогла убрать со стола, потом нашла в коридоре розетку и поставила телефон заряжаться — он был почти мёртв со вчерашнего вечера. Дима тем временем собрал рюкзак. Прощаясь, Людмила Петровна взяла Женю за руку.
— Ты приходи ещё, — сказала женщина. — Без повода. Я чайник поставлю.
— Обязательно, — ответила Женя.
···
В маршрутке до колледжа они ехали молча. Дима снова смотрел в окно, и Женя видела, как он устал — не столько от побоев, сколько от всего сразу. Она взяла его за руку, он сжал в ответ.
— Ты сегодня домой к себе? — спросил он.
— Да. Но мы увидимся.
— Увидимся, — повторил он, и это прозвучало как обещание.
···
В колледже всё пошло не так с первой минуты.
Женя только переступила порог, как на неё налетела Алёна — растрёпанная, с горящими глазами, с телефоном в руке.
— Ты где была?! — зашипела подруга, утаскивая её в сторону от входа. — Я тебе писала, звонила! Ты трубку не брала!
— Телефон разрядился, — сказала Женя. — Я у Димы ночевала.
— У Димы? — Алёна округлила глаза. — Ты… вы что…
— Не то, что ты думаешь. Просто ночевала. Его избили, я обрабатывала раны. А что случилось?
Алёна сунула ей телефон. На экране был студенческий чат — тот самый, неофициальный, где творилось всё, что нельзя было при преподавателях.
Последние сообщения были про Диму.
«Видели, как монтажника вчера избили? Говорят, на стройке за умничанье».
«А этот издательский цветочек с ним бегает, жалеет».
«Она же с Максом мутила? Или нет?»
«С кем попало, видимо».
Женя побелела.
— Кто это написал? — спросила она тихо.
— Не знаю. Но все уже обсуждают. Жень, будь осторожнее, ладно? У нас в колледже — республика. Скажут что-нибудь — пойдёт слух, обратно не отмоешься.
Женя отдала телефон. Внутри закипало — не обида, нет. Злость. Такая, от которой темнеет в глазах.
— Где он? — спросила она.
— Кто?
— Дима.
— Пошёл в мастерскую, наверное. Жень, не надо…
Но Женя уже шла по коридору.
···
Она нашла его у входа в мастерские — он стоял, прислонившись к стене, и разговаривал с каким-то парнем с их курса. Завидев её, нахмурился.
— Ты чего? — спросил он, потому что её лицо, наверное, говорило само за себя.
— Ты видел чат? — спросила она.
— Видел.
— И тебе всё равно?
— Не всё равно. Но я не собираюсь с ними спорить.
В этот момент из-за угла вышли Макс и двое его приятелей. Макс был в своём обычном чёрном пальто, с неизменной полуулыбкой. Увидел Диму, увидел Женю — и остановился.
— О, голубки, — сказал он, не скрывая насмешки. — Димон, ты как? Живой? Говорят, тебя вчера знатно отделали.
— Проходи, Макс, — ровно ответил Дима.
— А что такого? Я же волнуюсь. — Макс перевёл взгляд на Женю, и его улыбка стала шире. — А ты, Женя, прямо Флоренс Найтингейл. Раненых спасаешь. Только он же не раненый. Он — монтажник. Им положено.
Женя шагнула вперёд — сама не поняла, зачем. Может, ударить. Может, закричать. Но Дима перехватил её за локоть, мягко, но твёрдо, и притянул к себе.
— Не надо, — сказал он тихо, чтобы только она слышала. — Ему только этого и надо.
— Но он…
— Ему всё равно, что ты скажешь. А мне — нет.
Она замерла. Посмотрела в его тёмные глаза — спокойные, даже сейчас. Макс за его спиной что-то сказал своим, они засмеялись, но Дима не обернулся.
— Пусть говорят, — сказал он. — Я знаю, что есть ты. А ты знаешь, что есть я. Остальное — шум.
Женя выдохнула. Злость не ушла, но отступила — замерла где-то под рёбрами, тихая, как зверь в клетке.
— Ты слишком спокойный, — сказала она.
— А ты слишком горячая, — ответил он. — Нас двоих хватит.
Она не сдержала улыбку. Взяла его за руку — при всех, при Максе, при насмешливых взглядах — и повела прочь из коридора.
— Пойдём, — сказала она. — Я хочу позвонить маме.
Дима не спросил зачем. Просто пошёл рядом.
···
Они вышли на улицу, к скамейке у крыльца. Осеннее солнце было низким и негреющим. Женя достала телефон — уже заряженный, она успела подключить его в квартире Димы. Нашла номер мамы. Нажала вызов.
— Мам, привет. Ты не занята?
— Для тебя всегда свободна, — ответила мама. — Жень, ты где ночевала? Я звонила — трубку не берёшь.
— Мам, прости. Телефон разрядился. Я ночевала у… у друга. У парня.
Пауза.
— У того самого, который оплатил тебе проезд?
— Да. — Женя сглотнула. — Мам, его вчера избили. Я помогала раны обработать. Не хотела бросать одного.
Мама вздохнула. Долго. Потом сказала негромко:
— Ты цела?
— Да. Всё хорошо. Мам, я хочу привести его в гости. Познакомить.
— В субботу? — спросила мама.
— Да.
— Хорошо. Приводи. Я пирог испеку. С яблоками.
— Правда?
— Я сказала «приводи» — значит, приводи. Только пусть не боится. Я кусаюсь, но не сильно.
Женя рассмеялась — облегчённо, почти со слезами.
— Спасибо, мам.
— И Женя?
— Да?
— Ты его любишь?
Женя посмотрела на Диму. Он сидел на скамейке, смотрел в землю, делал вид, что не слушает. Но его ухо было повёрнуто к ней, и он замер, ожидая ответа. Она почувствовала, как щёки заливает жаром.
— Наверное, да, — сказала Женя тихо. — Наверное, люблю.
Дима поднял голову. Посмотрел на неё — долго, серьёзно, как в тот первый раз в маршрутке. И ничего не сказал.
Мама молчала секунду. Потом сказала:
— Тогда пирог будет с двумя яблоками. Приходите.
Она сбросила вызов.
Женя убрала телефон, села рядом с Димой. Он молчал. Она молчала. Потом он спросил, глядя прямо перед собой:
— Что она сказала?
— Сказала, что испечёт пирог. С яблоками.
— А почему с яблоками?
— Она так решила. Наверное, любит яблочные.
Дима кивнул.
— Я люблю яблочный пирог, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Женя. — Ты говорил.
— Когда?
— Вчера. За ужином. Сказал, что мама раньше пекла, пока руки не разболелись.
Дима посмотрел на неё с удивлением — она запомнила. И снова замолчал.
Внутри колледжа звенел звонок. Кто-то пробежал мимо них по ступенькам, кто-то крикнул «здрасьте». А они сидели на холодной скамейке, и Женя думала о том, что у неё теперь есть план на субботу. И есть парень, который сейчас, кажется, пытается понять, как сильно она только что влипла перед мамой.
— Ты волнуешься? — спросила она.
— Нет, — соврал Дима.
— Врёшь.
— Иногда вру. Но не тебе.
Она улыбнулась и взяла его за руку.
— Ладно. Пойдём на пары. А то отчислят — некому будет печь пироги.
— Я справлюсь, — сказал Дима, поднимаясь. — Ты главное — не вздумай драться с Максом.
— Не обещаю.
— Жень.
— Ладно. Не буду.
Они вошли в колледж вместе. И Женя чувствовала, как взгляды скользят по ним — любопытные, осуждающие, насмешливые. Но рука Димы была тёплой, и это было важнее всей студенческой республики, вместе взятой.