Драка
Утром в маршрутке Димы не было.
Женя прождала до последнего — смотрела на дверь, на пустое сиденье рядом, на людей, которые заходили и выходили. Водитель уже собрался закрывать двери, она выскочила на остановку, огляделась — никого.
«Может, проспал», — подумала она и пошла в колледж одна.
На первой перемене она каждые пять минут проверяла телефон. На второй посматривала на дверь аудитории. В столовой крутила головой, надеясь увидеть серую толстовку и спокойное лицо.
Алёна тронула её за руку:
— Жень, ты чего? Кого ищешь?
— Диму. Его сегодня нет.
— Ну, заболел может. Или прогуливает. Такое бывает.
Женя кивнула, но внутри что-то неприятно сжалось.
Дима появился на большой перемене.
Она шла по коридору второго этажа, когда увидела его у входа в мастерские. Сначала не узнала — он стоял боком, опираясь на косяк, и голова его была опущена. Потом он повернулся, и Женя остановилась как вкопанная.
Левая скула распухла и горела сине-багровым. Под глазом — чёрная полоса, рассечённая бровь, запёкшаяся кровь. Губа разбита. Руки, которые обычно спокойно лежали на коленях, сейчас были сжаты в кулаки, с ободранными костяшками.
— Дима… — выдохнула она.
Он поднял взгляд. Попытался улыбнуться — получилось криво из-за разбитой губы.
— Привет.
— Что случилось?!
— Ничего. Работа.
— Какая работа?! — её голос дрогнул. Люди в коридоре оборачивались, но ей было всё равно. — Ты весь в крови!
Дима взял её за локоть и осторожно отвёл к стене, подальше от чужих глаз.
— На стройке. Вчера вечером. Я сказал бригадиру, что балку не так заложили — она могла рухнуть. Он не послушал. Я полез исправлять, а старшекурсники решили, что я умничаю. Трое.
— Трое? — Женя почувствовала, как к горлу подступает ком. — Они… они тебя избили?
— Было дело, — ровно сказал Дима.
Она смотрела на его лицо — чужое, неузнаваемое из-за синяков, — и внутри что-то ломалось. Не сердце — что-то другое, какая-то преграда, которую она сама не знала, что выстроила.
— Пойдём, — сказала она твёрдо.
— Куда?
— Ко мне? Нет, к тебе. Ты домой как добираться будешь?
— На маршрутке. Я нормально.
— Ты не нормально! — Женя почти крикнула и тут же прикусила язык. — Прости. Но… дай мне тебя проводить. Пожалуйста.
Дима помолчал. Посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё всегда щемило под ложечкой.
— У меня мама дома. Она… больна.
— Тем более, — ответила Женя. — Я помогу. Или хотя бы просто буду рядом.
Он не сказал «да». Но и не отказался.
Они вышли из колледжа в обед. Женя написала Алёне: «Уходим с Димой, не ищи». Алёна ответила восклицательным знаком и смайликом с закатившимися глазами, но разрешила.
В автобусе до Энгельса ехать было полчаса. Дима сидел у окна, отвернувшись, чтобы не пугать пассажиров. Женя сидела рядом и смотрела на его разбитый, но всё такой же спокойный профиль. Она взяла его за руку, осторожно, не сжимая.
— Не надо, — сказал он тихо.
— Ничего не делаю, — ответила она, не отпуская.
Он не отдёрнул.
Они вышли на остановке в старом районе. Дома хрущёвки, облезлые скамейки, голые деревья. Дима шёл медленно, иногда останавливаясь — видимо, болели рёбра. Женя держала его под локоть, хотя он пытался освободиться.
— Я сам.
— Я знаю. Но сейчас не надо.
Квартира на третьем этаже, без лифта. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в домашнем халате, с седыми волосами, убранными в косынку. У неё было очень усталое лицо и очень тёплые глаза.
— Дим… — она посмотрела на сына и ахнула. — Господи, что опять?! Опять эти…
— Всё нормально, мам, — перебил Дима. — Это Женя. — Он повернулся к Жене. — Это моя мама, Людмила Петровна.
Женя шагнула вперёд и сказала так спокойно, как могла:
— Здравствуйте, Людмила Петровна. Я помогу, если вы не против.
Женщина смотрела на неё несколько секунд — изучающе, с той особой внимательностью, которая бывает только у матерей, переживших много плохого. Потом кивнула:
— Проходи. Ванная там.
Квартира была маленькая, но чистая. Пахло лекарствами и старыми вещами. В углу комнаты стояла трость — Женя поняла, что мама Димы передвигается с трудом.
Она завела его в маленькую, тесную ванную, где едва помещались стиральная машина, табурет и ржавая вешалка с полотенцами. Пахло хозяйственным мылом и старой сантехникой. Дима сел на табурет, опустил плечи, и в этот момент показался совсем мальчишкой — несмотря на свой рост и разбитое лицо.
— Снимай куртку, — сказала Женя, закрывая дверь. Внутри стало совсем тесно. — И толстовку. Надо посмотреть, что с рёбрами.
— Всё нормально.
— Дима.
Он поднял на неё глаза — тёмные, усталые, с красными прожилками. Посмотрел долго, потом стянул куртку, бросил на пол. Снял толстовку. Остался в футболке. Женя осторожно провела ладонью по его рёбрам — он чуть вздохнул, но не отдёрнулся. Синяков там не было, только ссадины.
— Целы, — сказала она тихо. — Хорошо.
Потом она увидела его предплечья — синяки жёлто-зелёные, уже старые, и новые, фиолетовые, с чёткими отпечатками пальцев. Замерла на секунду, потом заставила себя отвернуться к шкафчику. Нашла перекись водорода, вату, бинт, пластырь. Всё это сложила на край раковины. Руки дрожали, и она не могла это скрыть.
— Я сама, — сказал Дима, заметив.
— Нет. Сиди.
Она встала перед ним. Он сидел — она стояла, и теперь их лица были почти на одном уровне. Женя смочила вату перекисью, поднесла к его скуле.
— Больно будет.
— Бывало и больнее.
Она коснулась — осторожно, кончиками пальцев через вату. Дима не дрогнул. Только желваки чуть заиграли. Она убирала засохшую кровь, и под ней проступала чистая кожа с глубокой царапиной.
— Это кто — ногтем?
— Скорее всего. Не помню.
Она обработала скулу, потом бровь. Здесь пришлось промывать дольше — запёкшаяся кровь не хотела отходить. Женя дышала через раз, стараясь не смотреть ему в глаза. Но чувствовала его взгляд на своих ресницах, на губах, которые она от волнения прикусила.
— Губа. Теперь губа, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она смочила новую вату. Поднесла к его нижней губе — разбитой, с запёкшимся порезом посередине. И тут же отдёрнула руку.
Его дыхание коснулось её пальцев. Тёплое, чуть прерывистое.
— Жень, — сказал он тихо. — Ты дрожишь.
— Холодно тут у вас.
— Не холодно.
Он был прав. В ванной было душно, и на стёклах осела испарина. Женя сделала глубокий вдох и снова поднесла вату к его губе. Обработала аккуратно, боясь надавить. Дима смотрел на неё не отрываясь. Она чувствовала это всем телом — его взгляд, его дыхание, тепло, которое исходило от его обнажённых рук.
— Закрой глаза, — попросила она шепотом.
— Зачем?
— Чтобы я могла делать своё дело спокойно.
Он не закрыл. Наоборот — чуть склонил голову набок, рассматривая её лицо так, будто видел впервые. Или видел, но не решался признаться, что видит. Женя опустила глаза, смущённая его вниманием, и взялась за следующую ссадину.
Они замолчали. Женя обработала ссадины на пальцах — каждый палец отдельно, заклеила пластырем самые глубокие порезы. Дима терпел. Только когда она тронула ребро ладони — там, где кожа была содрана до мяса, — он тихо выдохнул и чуть сжал её руку.
— Больно? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Иногда вру. Но не тебе.
Она подняла голову. Их лица разделяли несколько сантиметров. Она видела каждый синяк, каждую трещинку на его губах, каждую ресницу — длинную, тёмную, неожиданную для такого сурового лица.
— Дима, — прошептала она.
— Ммм?
— Почему ты такой?
— Какой?
— Молчаливый. Тяжёлый. Тебя бьют, а ты не злишься. Ты помогаешь всем, а просишь ничего. Ты… — она запнулась. — Ты не такой, как все.
Он ответил не сразу. Потом поднял здоровую руку и осторожно убрал прядь волос, упавшую ей на лицо. Пальцы задержались на виске — чуть дольше, чем нужно.
— А ты не такая, как все, — сказал он. — Ты уснула у меня на плече. В маршрутке. Кто так делает?
— Я случайно.
— Неважно. — Он чуть улыбнулся — той самой уголками губ, едва заметно, отчего разбитая губа натянулась и выступила капелька крови. — Никто никогда на мне не спал. Только ты.
Она смотрела на эту капельку — маленькую, алую, на его нижней губе. И не могла отвести взгляд.
— Кровь идёт, — сказала она.
— Пусть.
— Надо остановить.
Она взяла чистую вату, но вместо того, чтобы обработать, замерла. Дима тоже замер. Воздух в ванной стал плотным, как перед грозой.
— Жень, — прошептал он.
— Я знаю, — ответила она так же тихо.
Она не знала, что именно знает. Но тело слушалось её раньше, чем голова. Она наклонилась — медленно, давая себе возможность отступить. Он не отодвинулся. Не закрыл глаза. Только чуть приоткрыл губы, и она увидела его дыхание — частое, непривычное для такого спокойного человека.
Она поцеловала его не в губы. В уголок губ — туда, где не было ссадины. Коротко. Почти невесомо. И отстранилась.
Его глаза были открыты.
— Зачем? — спросил он хрипло.
— Не знаю, — честно ответила она. — Может, чтобы ты не молчал. Может, чтобы ты знал.
Она хотела отойти, но он взял её за запястье — не больно, но твёрдо.
— Знать что?
— Что ты не один. Что если тебя бьют, то есть кто-то… — она запнулась, проглотила ком в горле, — кто будет обрабатывать твои раны. И не только.
Дима молчал несколько ударов сердца. Она видела, как в его глазах что-то происходит — как он борется сам с собой, решает что-то, от чего зависит всё.
Потом он поднял её руку и прижал к своей щеке — той, которая не болела. Закрыл глаза. Выдохнул.
— Женя, — сказал он. — Если ты сейчас уйдёшь, я пойму. Но если останешься… я не буду лёгким. Я это уже говорил. Ты запомни.
— Я запомнила, — ответила она. — Я не уйду.
Он открыл глаза. И тогда она сама потянулась к нему — уже без страха, без сомнений. Поцеловала в ту же щёку, потом в уголок губ, потом — очень осторожно, боясь сделать больно — в самую середину нижней губы, туда, где была ранка. Кровь осталась на её губах, и это было странно — чужая боль, которую она принимает внутрь.
Дима замер на секунду, а потом обнял её одной рукой, другой бережно, чтобы не задеть ушибы. Прижал к себе так, что она почувствовала, как колотится его сердце — гулко, часто, совсем не спокойно.
Они простояли так долго. Вода в кране капала, где-то за стеной работал телевизор, и мама Димы ходила по комнате, опираясь на трость. А им казалось, что мир сузился до размеров этой тесной ванной, где пахнет мылом и кровью, и где двое — один разбитый, другая заплаканная — держатся друг за друга, как за единственное, что не тонет.
Потом Дима отстранился, посмотрел на неё — и улыбнулся. Настоящей улыбкой, какой она ещё не видела. Не уголками — всем ртом, несмотря на разбитую губу.
— Теперь я точно должен отработать сорок восемь рублей, — сказал он.
Она рассмеялась. И всхлипнула. И снова поцеловала его — уже смеясь и плача одновременно.
— Ты дурак, Дим.
— Знаю.
Она взяла его за руку, переплела пальцы.
— Пойдём к твоей маме. А то она решит, что я тебя добиваю.
— Она уже всё решила, — ответил он. — Моя мама знает всё раньше, чем я сам.
Женя посмотрела на их сцепленные руки — его мозолистые пальцы, её тонкие, перепачканные йодом. И подумала: вот оно. Начало. Не в маршрутке, не в столовой, а здесь — в энгельсской хрущёвке, в ванной с облезлой краской, под капающим краном.
Она улыбнулась и открыла дверь.
На кухне Людмила Петровна сидела за столом, пила чай из гранёного стакана. Увидела их — взгляд задержался на губах Жени, но женщина ничего не сказала. Только поставила на стол третью кружку.
Вечером Женя готовила ужин. Она нашла в холодильнике яйца, бекон, спагетти. Дима хотел помочь, но она выгнала его из кухни: «Сиди. Я сама».
Он сидел в комнате на диване, прижимая к рёбрам ладонь, и слушал, как она гремит кастрюлями. Мама уже легла, пожелав им спокойной ночи и бросив на Женю долгий благодарный взгляд.
— Паста карбонара, — объявила Женя, входя с двумя тарелками. — Не спрашивай про рецепт. Я импровизировала.
Дима попробовал.
— Вкусно, — сказал он, и это было честно.
Они поели на кухне, за маленьким столом у окна. Говорили мало — он устал, она боялась сказать что-то не то. Но тишина была удобной, как старый свитер.
— Пойдём в комнату, — сказал Дима, когда Женя убрала тарелки. — Там диван. И удобнее.
Она помогла ему подняться — рёбра всё ещё болели, но он старался не показывать. В комнате было темно, только уличный фонарь светил сквозь тонкие занавески. Дима сел на диван, прислонился спиной к стене. Женя опустилась рядом, поджав под себя ноги.
Он смотрел в окно на фонари Энгельса. Взял её руку, переплёл пальцы.
— Жень, — сказал он негромко, всё ещё глядя в темноту.
— Ммм?
— Я тебя… наверное, люблю.
У неё замерло дыхание. Мир снаружи — маршрутки, колледж, Макс, столовые — всё перестало существовать. Остался только его хрипловатый голос и тёплая ладонь.
— Тогда я тебя, наверное, тоже люблю, Дим, — ответила она.
Он повернулся к ней. На разбитом лице, сквозь синяки и ссадины, появилась настоящая улыбка — первый раз за весь день. Редкая, неуклюжая, но самая красивая, какую она видела.
— Ложись, — сказал он. — Утро вечера мудренее.
— Ты мудрый, что ли? — спросила она, забираясь на диван рядом.
— Нет. Устал просто.
Она легла головой ему на плечо — так же, как в первой маршрутке, только теперь не случайно, а по-настоящему. Он обнял её здоровой рукой, и даже ушибы не мешали.
Засыпая, Женя подумала: «Вот оно. То самое. Не в книгах про Чехова, не в красивых словах Макса, а здесь — в маленькой квартире в Энгельсе, пахнущей лекарствами и карбонарой, на узком продавленном диване, где совсем неудобно вдвоём».
Но он был рядом. И ничего другого было не нужно.