Контракт №317

Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна ледяного озера. Первое, что я почувствовала, — тяжесть. Она лежала на груди, на плечах, на каждом сантиметре тела, прижимая меня к кровати. Второе — пустота. Внутри не было ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только холодная, бесконечная пустота, которая заполнила каждую клетку моего тела.

Я открыла глаза. Потолок был всё тем же — серым, с трещинами, которые я уже выучила наизусть. Я смотрела на них и считала. Одна. Две. Три. Я сбивалась. Начинала заново. Это было единственное, что я могла контролировать. Единственное, что имело смысл в этом бессмысленном существовании.

«Зачем я проснулась? Почему просто не умерла?»

Я перевела взгляд на руки. Левая была пристёгнута цепью к кровати — короткой, позволяющей двигаться только в пределах метра. Правая была перевязана бинтами, в неё входила капельница. Тонкая прозрачная трубка тянулась к пакету с жидкостью, закреплённому на стойке. Мои кисти были плотно замотаны, как у младенца, чтобы я не могла навредить себе. Я не помнила, чтобы пыталась. Может, это сделали, пока я была без сознания. Может, я пыталась содрать с себя кожу. Тело отвечало мне болью — руки, талия, ноги. Всё тело было расцарапано, будто меня бросили в яму с голодными тиграми. Я знала, что это сделала я сама.

«Неужели я пыталась снять с себя кожу?»

По телу пробежала дрожь — не от холода, а от отвращения. Снова вспомнились его руки. Грязные. Мерзкие. Он оставил на мне след, который не смыть, не стереть. Он был везде — в каждой клетке моего тела, в каждом воспоминании, в каждом вдохе. Но я уже не чувствовала злобы или ненависти. Внутри было пусто. Словно я — фарфоровая кукла, имеющая сознание, но не чувства.

Губы были сухими, потрескавшимися, покрытыми коркой запёкшейся крови. Я облизала их — и почувствовала привкус металла. Горло пересохло настолько, что каждый вдох отдавался болью, не давая дышать полной грудью. Я попыталась глубоко вздохнуть, но не смогла — воздух застревал где-то в груди, не доходя до лёгких.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, и ждала. Сама не знала чего. Может, смерти. Может, тишины. Время текло медленно, как патока. Я не знала, сколько прошло — может, час, может, два. Голод давал о себе знать — тупая, ноющая боль в животе. Но я не хотела есть. Я не хотела ничего. Единственное, что я чувствовала, — это жажда. Горло пересохло настолько, что каждое дыхание причиняло боль.

«Я хочу умереть. Я хочу, чтобы всё закончилось».

Я повернула голову к столу. Там стоял стакан. Полный. Прозрачная вода отражала тусклый свет. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное. Я не могла дотянуться. Цепь была слишком короткой. Я могла бы попросить. Но некого было просить. Я просто смотрела на воду и чувствовала, как отчаяние заполняет пустоту.

«Они хотят, чтобы я просила. Я не буду. Я лучше умру от жажды, чем скажу им «пожалуйста»».

Прошло ещё время. Я не знала, сколько. Жажда становилась невыносимой. Я облизывала пересохшие губы, и на языке появлялся привкус крови. Я почти готова была закричать, позвать кого-то, попросить воды, когда услышала шаги за дверью.

Дверь открылась. В комнату вошёл врач — тот же, что и в прошлый раз. На нём был белый халат, в руках — планшет. Он подошёл к кровати, не глядя на меня, и начал проверять капельницу. Молча. Профессионально. Я смотрела на него. Его лицо ничего не выражало — ни жалости, ни отвращения, ни интереса. Он просто делал свою работу. Проверил пульс, посмотрел на монитор, записал что-то в планшет. Когда он увидел, что я смотрю на него, его брови слегка приподнялись. Мне даже показалось, он испытал облегчение.

— Вы очнулись, — выдохнул он.

Он подошёл ко мне, проверил капельницу. Потом взял стакан с водой и поднёс к моим губам. Я жадно впилась в стекло, глотая прохладную воду вместе с воздухом. Она стекала по горлу, принося облегчение, и я пила, пока стакан не стал пустым.

— У вас сильное обезвоживание, — сказал он. — Мы поставили вам капельницу. Вы были без сознания два дня.

«Два дня... Сколько же дней я здесь нахожусь?»

Я не знала. Я потеряла счёт времени. Дни смешались в один сплошной, бесконечный кошмар.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Я смотрела на него. Я не знала, что ответить. Как я себя чувствую? Я была пуста. Я была сломана. Сердце сжалось, боль раздалась по грудной клетке, заставляя сжимать одеяло.

— Хочу умереть, — сказала я, и голос был чужим, хриплым.

Я больше не узнавала себя. Или не хотела узнавать. Врач поднял взгляд на меня. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — может, усталость, может, сожаление. Но он ничего не сказал. Просто записал что-то в планшет.

— У вас что-то болит?

Я не ответила. Мне больше не хотелось говорить с ним. Отвечать ему. Этот человек видел, что происходит, он всё понимал, но ничего не предпринимал. Он был частью этой системы. Частью этого ада. Врач подошёл к капельнице. В руке он держал подобие шприца, но без иголки. Вставил его в капельницу и вылил содержимое.

— Обезбол, — кратко пояснил он.

После этого он развернулся и покинул комнату. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я осталась одна. Я сидела и не знала, что делать. Можно сказать, я частично смирилась со своим положением. Что бы я ни делала — бесполезно. Я не знала, где нахожусь, сколько в здании людей, куда бежать. Даже если бы у меня было оружие, оно вряд ли помогло. Я даже сесть не могла — тело не слушалось. Что уж говорить о полноценном побеге. Мне ничего не оставалось, как снова погрузиться в сон, надеясь остаться в нём навсегда.

Но сон не приходил. Тишина давила на уши, нарушаемая только капельницей и моим собственным дыханием — хриплым, прерывистым, чужим. Я смотрела на потолок и пыталась уйти. Уйти в тишину. В пустоту. В ничто. Но тишину нарушили шаги за дверью.

Я слышала их раньше, чем поняла, что они означают. Тяжёлые, мерные, уверенные — они отдавались в коридоре, проникали сквозь стены, просачивались под дверь. Моё тело узнало их раньше, чем сознание. Спина выгнулась, пальцы вцепились в простыню, дыхание перехватило. Я знала эти шаги. Я слышала их в кошмарах, я слышала их в тишине, когда пыталась уснуть. Они принадлежали ему.

«Нет. Только не снова. Пожалуйста...»

Моё тело сжалось, поджалось, вжалось в спинку кровати, будто пытаясь стать невидимой, стать частью стены, исчезнуть. Но я не могла исчезнуть. Я была здесь. И он шёл ко мне. Дверь открылась без стука — он никогда не стучал. Мэт вошёл в комнату, и свет из коридора упал на его лицо, выхватывая из полумрака знакомые черты: спокойные глаза, лёгкую улыбку, руки, которые я видела в кошмарах.

— Ну что, куколка, — сказал он, медленно подходя к кровати. — Я слышал, ты очнулась. Решила не бросать меня?

Он что-то сказал — я видела, как двигаются его губы, но не слышала ни слова. Только шум в ушах — громкий, оглушающий, как водопад. Я смотрела на его руки, на пальцы, которые уже тянулись ко мне. Он хотел коснуться моего лица. Он хотел прикоснуться ко мне. И внутри меня что-то оборвалось.

Я не знала, что кричу. Я не слышала своего голоса — только чувствовала, как горло разрывается от напряжения, как воздух вырывается из лёгких с хрипом и болью. Я билась, колотила руками по кровати, по стене, по себе — я не знала, что делаю. Моё тело двигалось само, спасая себя, как зверь, загнанный в угол.

— НЕТ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! УБЕРИ РУКИ! НЕ ПРИКАСАЙСЯ! НЕ ТРОГАЙ! НЕ ТРОГАЙ!

Я слышала свой голос, но он был чужим — сорванным, диким, нечеловеческим. Я сжалась в комок, прижавшись к спинке кровати, обхватила голову руками, пряча лицо. Я не хотела видеть его. Я не хотела, чтобы он видел меня. Я не хотела, чтобы он прикасался ко мне.

— НЕ ТРОГАЙ! СЛЫШИШЬ?! НЕ ТРОГАЙ!

Моё тело билось в судорогах. Я не контролировала это. Я не могла остановиться. Каждый нерв, каждая клетка кричала: «БЕГИ! СПАСАЙСЯ! НО ОН НЕ ДАСТ! ОН НЕ ОТПУСТИТ!» Я слышала, как воздух со свистом вырывается из лёгких. Я не могла дышать. Я задыхалась.

Мэт замер. Его рука зависла в воздухе. Я видела, как его лицо меняется — удивление сменяется раздражением, раздражение — холодной злостью. Он не привык, чтобы ему отказывали. Он не привык, чтобы его боялись до такой степени.

— Прекрати, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Прекрати сейчас же.

Но я не могла прекратить. Я не могла остановиться. Моё тело дрожало, колотилось, билось в истерике, и я не могла контролировать это.

— НЕ ПРИКАСАЙСЯ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Я не знала, что говорю. Слова вырывались сами, бессвязные, дикие, как бред. Я слышала, как он подошёл к шкафу, как звякнул металл. Плётка. Он взял плётку.

— Я сказал, прекрати, — повторил он, и в голосе его послышалась угроза.

Он замахнулся, но в этот момент дверь открылась. В комнату вошёл врач — тот самый, пожилой, с усталыми глазами. В руках он держал поднос с едой. Он посмотрел на меня, на Мэта, на плётку в его руке.

— Не надо, — сказал он. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась твёрдость. — Она не выдержит. Посмотрите на неё. Она на грани.

Мэт повернулся к нему, и я видела, как его челюсть напряглась.

— Она должна научиться слушаться.

— Она научится, — ответил врач. — Но не сейчас. Сейчас она сломается.

Мэт смотрел на него несколько секунд. Я видела, как его глаза сузились. Он не привык, чтобы ему перечили. Даже врач. Но он опустил плётку.

— Убирайся, — сказал он врачу. — Оставь еду и убирайся.

Врач поставил поднос на столик и вышел, бросив на меня короткий взгляд. В его глазах было что-то — может, сожаление. Может, усталость. Дверь закрылась. Мэт повернулся ко мне. Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало.

— Ты думаешь, что можешь кричать? — спросил он. — Думаешь, это что-то изменит?

Я не ответила. Я не могла говорить. Я смотрела на него и чувствовала, как страх сжимает моё горло. Он подошёл ближе. Я хотела отодвинуться, но цепь натянулась, впиваясь в запястье.

— Ты думаешь, что я позволю тебе кричать на меня?

Он ударил меня по лицу. Резко, сильно, без предупреждения. Я не ожидала. Я не успела закрыться. Голова мотнулась в сторону, и я почувствовала, как кровь хлынула из носа, как губа разбивается о зубы. Вкус металла — железа, крови — заполнил рот. Я не закричала. Я просто замерла, чувствуя, как мир качается перед глазами.

— Ты будешь делать то, что я скажу, — сказал он. — Ты будешь молчать, когда я говорю. Ты будешь слушаться. Поняла?

Я молчала. Я не могла ответить. Он схватил меня за больничную робу и рванул. Ткань треснула, открывая тело. Я осталась в одном белье. Холод коснулся кожи, и я вздрогнула.

— Нет... — выдохнула я. — Пожалуйста...

Он отстегнул цепь от кровати и потащил меня. Игла от капельницы вырвалась из моей руки. Я почувствовала резкую боль, когда она выскользнула из вены, оставляя за собой капельку крови. Трубка повисла, качая прозрачную жидкость на пол. Я упала на колени. Он волок меня к центру комнаты — к цепям, прикреплённым к стенам. Они были длинными, с кандалами на концах. Я пыталась вырваться, но его хватка была железной.

Он закрепил мои руки над головой, разведя их в стороны. Цепи натянулись, и я оказалась в положении, которое делало меня полностью беспомощной. Я стояла на коленях, подавшись вперёд, руки вывернуты назад и вверх. Плечи горели от напряжения. Я не могла опуститься — цепи держали. Я не могла подняться — ноги не слушались. Только висеть, чувствуя, как металл впивается в запястья.

— Так лучше, — сказал он. — Теперь ты никуда не денешься.

Он подошёл ко мне. Я слышала его шаги, чувствовала его взгляд. Он остановился передо мной, и я видела, как его пальцы сжимают плётку. Он провёл ею по моей спине — медленно, собственнически. Моё тело сжалось, ожидая удара.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он. — Твои крики, твоя истерика... Они заводят меня.

«Нет... только не это...»

Я закрыла глаза.

— Я хочу слышать их снова.

Он замахнулся. Я сжалась, ожидая удара. Но вдруг раздался звук — далёкий, приглушённый. Потом ещё один. Выстрел. Мэт замер. Голоса. Крики. Шум. Он повернулся к двери, прислушиваясь. Я не знала, что происходит. Я просто висела на цепях, чувствуя, как кровь стекает по лицу, как руки немеют.

— Чёрт, — выдохнул он.

Он бросил плётку на пол и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Цепи держали меня. Я висела на коленях, подавшись вперёд, руки вывернуты, плечи горят. Кровь капала на пол. Я не могла пошевелиться. Я не могла даже закрыться руками. Я была полностью открыта. Полностью беспомощна.

«Может это мой конец..?»

Я слышала звуки — выстрелы, крики, топот. Что-то происходило. Что-то за пределами этой комнаты. Но я не понимала, что именно. Время остановилось. Или растянулось. Я не знала. Вдруг я услышала шаги — не его. Другие шаги. Лёгкие, быстрые.

Дверь распахнулась.

В комнату влетела Эйва. Она остановилась на пороге — и я увидела, как её лицо меняется. Сначала она не поняла, что видит. Потом — поняла. И её глаза расширились. Я висела на цепях. В одном белье. Руки разведены в стороны и вывернуты назад, плечи выгнуты так, что казалось, они вот-вот вылетят из суставов. Моё тело висело на коленях, подавшись вперёд, и я не могла даже выпрямиться. Вся кожа была в синяках — фиолетовых, жёлтых, зелёных. Зашитые порезы от ножа чернели нитками на бледной коже. Губы были белыми, как бумага, от потери крови. Из носа всё ещё текла кровь, смешиваясь со слезами и грязью. Мои руки были перевязаны бинтами, которые промокли от крови, сочившейся из-под них.

Я смотрела на неё пустыми глазами. Я не узнавала её. Я не знала, кто она. Я видела только фигуру, только тень, только ещё одного человека, который хотел причинить мне боль. Она рванула ко мне, упала на колени, начала отстёгивать цепи. Её руки дрожали, пальцы скользили по замкам.

— Адель! — голос её сорвался. — Адель, это я! Это я, Эйва! Ты слышишь меня?!

Я смотрела на неё. Я не понимала, что она говорит. Я видела её руки, которые тянулись ко мне, и моё тело сжалось, готовое к удару.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — закричала я. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ!

Она отдернула руки, но не отступила.

— Адель, посмотри на меня! Это я!

Она сорвалась к двери, выглянула в коридор и закричала:

— Картер! Картер, срочно, сюда! Быстрее!

Она вернулась ко мне, снова попыталась отстегнуть цепь, но пальцы скользили, не слушались.

— Держись, Адель, держись, я сейчас...

Картер вбежал в комнату. Он увидел меня — и замер. Я видела, как его лицо меняется. Сначала шок. Потом — неверие. Потом — ярость. Такая, которую я никогда не видела у него. Его глаза потемнели, челюсть сжалась, кулаки сжались так, что побелели костяшки.

— Твою мать... — выдохнул он. — Что этот ублюдок с тобой сделал?!

Он шагнул ко мне, протянул руку, чтобы поднять меня. Но когда его пальцы коснулись моего плеча, я сломалась. Я не узнавала его. Я не понимала, что это он. Я видела только руки, которые тянулись ко мне. Только прикосновение, которое я ненавидела. Только ещё одного мужчину, который хотел причинить мне боль.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — закричала я. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ! УБЕРИ РУКИ! НЕ ТРОГАЙ!

Я дёрнулась, пытаясь отползти, но моё тело не слушалось. Я упала на пол, чувствуя, как руки подкашиваются, как ноги отказываются держать. Я не могла двигаться. Я не могла бежать. Я могла только лежать и дрожать, сжавшись в комок.

— Адель! — Эйва упала на колени рядом со мной, но не коснулась. — Адель, посмотри на меня! Это я! Ты слышишь?!

— НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! — кричала я. — НЕ ТРОГАЙТЕ! НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ!

Картер стоял, глядя на меня. Я видела, как его глаза мечутся, как он пытается придумать, что делать. Потом он сорвал с кровати одеяло.

— Держи её, — сказал он Эйве. — Я попробую так.

Он подошёл ко мне и накинул одеяло на мои плечи, укутывая меня с головой. Я вздрогнула, когда ткань коснулась моей кожи, но это не было прикосновением. Это было тепло.

— Я не буду касаться тебя, — сказал он. — Я просто накрою тебя.

Он подхватил меня через одеяло — прижимая к себе, но не касаясь кожи. Я чувствовала ткань между нами. Я чувствовала его руки через одеяло. Я чувствовала, как он держит меня.

— Мы выведем тебя, — сказал он. — Мы выведем тебя отсюда.

Они вышли в коридор. Я слышала шаги, крики, выстрелы. Но я не смотрела по сторонам. Я видела только свет в конце коридора и чувствовала, как руки Картера держат меня через одеяло.

В холле я увидела Дамиана. Он стоял среди разгрома, и его лицо было искажено яростью — холодной, животной, которой я никогда не видела у него. Он посмотрел на меня — на мои руки, на мои ноги, на моё лицо, на кровь, которая всё ещё капала из носа. Я видела, как его глаза темнеют.

— Кто это сделал? — спросил он. Голос его был низким, хриплым. — Кто, блядь, это сделал?

Я не ответила. Я не могла говорить. Я смотрела на него пустыми глазами и не узнавала. Он был ещё одним мужчиной. Ещё одним, который хотел прикоснуться ко мне. Он шагнул ближе.

— Адель! — его голос сорвался. — Какого хрена?! Кто это сделал?! Скажи мне, я убью эту тварь! Каждого, кто посмел тебя тронуть!

Он протянул руки, чтобы взять меня, и я снова сломалась. Я забилась, закричала, вжавшись в Картера.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! НЕ ТРОГАЙ! НЕ ПРИКАСАЙСЯ!

Дамиан замер. Его лицо изменилось. Я не знала, что это было — боль, гнев, сожаление. Он смотрела на меня, на мои руки, которые тряслись, на мои глаза, которые не видели его.

— Это я, Адель, — сказал он тихо. — Это Дамиан.

Но я не слышала его. Я не узнавала его голос. Я слышала только шум в ушах.

— Она не может, — сказал Картер. — Я понесу её.

Дамиан смотрел на меня. Потом он шагнул ближе.

— Адель, — сказал он, и его голос был мягче, чем я когда-либо слышала. — Я не сделаю тебе больно. Я не прикоснусь к тебе, если ты не хочешь.

Я смотрела на него пустыми глазами. Я не понимала, что он говорит. Я не знала, кто он. Но что-то в его голосе было знакомым. Что-то, что я не могла вспомнить.

— Иди за мной, — сказал он. — Я выведу вас.

Они пошли. Я лежала в руках Картера, укутанная в одеяло, и чувствовала, как мир качается вокруг меня. Я слышала голоса, но не разбирала слов. Я чувствовала руки, но не знала, чьи они. Мы вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, и я вздрогнула. Я услышала голос Дамиана — он звучал где-то рядом, но я не могла понять, что он говорит. Потом я почувствовала, как Картер передаёт меня кому-то.

— Держи её, — сказал он. — Она не может стоять.

Я почувствовала руки — сильные, тёплые. Они обхватили меня, и я снова сжалась, готовая к боли. Но боль не пришла. Только тепло.

— Тише, — услышала я голос. — Я не сделаю тебе больно. Я не прикоснусь к тебе, если ты не хочешь.

Я подняла глаза. Я видела лицо, но не узнавала его. Я слышала голос, но не понимала слов. Но что-то в этом голосе было знакомым. Я видела зелёные глаза, светлые волосы. Я видела руки, которые держали меня так, будто я была чем-то хрупким и ценным.

— Я держу тебя, — сказал он. — Я не отпущу.

Я закрыла глаза, чувствуя, как руки держат меня, как одеяло согревает меня, как голос успокаивает меня. Я не знала, кто это. Я не знала, где я. Я не знала, что будет дальше. Остатки сознания покинули меня. Глаза сомкнулись и я погрузилась во тьму.

— Я держу тебя. Я не отпущу. — отдалённо прозвучал голос.

И в этой темноте я найду покой. Первый за долгое время.