Контракт №317

Я открыла глаза. На мгновение мне показалось, что это был просто кошмар — как в детстве, когда просыпаешься в холодном поту, с учащённым сердцебиением, и вот-вот придут родители, успокоят, скажут, что всё хорошо. Но никто не пришёл. Ко мне пришло только осознание: это не сон. Это реальность.

«Я всё ещё здесь. Всё ещё в этом аду.»

Раны болели, обезболивающее переставало действовать, и я постепенно ощущала каждую ранку на своём теле — живую, пульсирующую, напоминающую о том, что я ещё жива. Комнату освещал слабый свет, пробивающийся сквозь маленькие, зарешёченные окна, расположенные под самым потолком. Я смогла получше осмотреть помещение, но не нашла ничего, что могло бы мне помочь. У стены, возле кровати, стоял шкаф. Его дверцы были стеклянными, и за ними я разглядела несколько плетей и других предметов, назначение которых не внушало доверия. Кожаные ремни с металлическими застёжками, странные зажимы, тонкие металлические стержни. Моё тело сжалось в комок, когда я поняла: это не просто шкаф. Это арсенал.

«Больной. Это комната пыток.»

Я отвернулась, укуталась в одеяло и закрыла глаза, пытаясь не видеть этот ужас. Но он уже впитался в мою память, как яд в кровь. С каждой минутой боль усиливалась. Я старалась не двигаться, но даже лёжа неподвижно, я чувствовала, как режущее ощущение разливается по телу, как мышцы сводит судорогой, как каждый удар сердца отдаётся в повреждённых тканях. Я лежала, вжавшись в матрас, и смотрела в потолок, считая трещины, чтобы отвлечься. Но боль не уходила. Она была везде. Я не знала, сколько прошло времени — минуты, часы, вечность.

Когда дверь в комнату открылась, я вздрогнула, вжавшись в кровать. На пороге стоял Мэт. В руках он держал поднос. Молча, без единого слова, он подошёл к кровати.

На подносе лежал медицинский шприц и тарелка с кашей — бледной, жидкой, похожей на то, чем кормят в больницах. Он сел на край кровати, и я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом. Он попытался взять мою руку, но я отдёрнула её, вжавшись спиной в спинку кровати. Тогда он схватил меня за предплечье — сильно, жёстко, так, что я не могла пошевелиться. Его пальцы сжались на моей коже, оставляя следы.

— Не дёргайся, — спокойно произнёс он. — Это обезболивающее. Тебе нужно.

Я зажмурилась, когда он нашёл вену. Я ненавидела уколы — всегда ненавидела, с детства, когда медсестра в детском доме ставила прививки и не слушала моих слёз. Но этот укол был другим. Не болезненным. Холодным. Чужим. Всё произошло удивительно быстро — игла вошла, поршень нажался, и тёплая волна разлилась по моей руке, поднимаясь выше, к плечу, к груди. Боль начала отступать, но на её место приходило что-то другое — пустота. Он убрал шприц, положил его обратно на поднос и взял тарелку. Я смотрела, как он зачерпывает ложкой кашу и подносит её к моим губам. Я сжала зубы.

— Я буду есть сама.

Он замер. Его глаза встретились с моими, и по телу пробежала дрожь. В его взгляде не было злости — только спокойное, изучающее любопытство. Он смотрел на меня, как на дикое животное, которое пытается укусить. Потом улыбнулся — медленно, почти одобрительно.

— Не думал, что ты способна дерзить, — сказал он, и его пальцы скользнули по моим волосам, откидывая прядь за ухо. — Это только сильнее заводит.

К горлу подступила тошнота. Я отпрянула, чувствуя, как его прикосновение оставляет на моей коже липкий, грязный след. Я хотела отрезать ту часть волос, которую он тронул. Сердцебиение участилось, и я снова почувствовала, как паника поднимается изнутри, готовая разорвать меня на части. Но он не стал ждать. Он поставил тарелку на столик у кровати, поднялся и направился к выходу.

— Не затягивай, — бросил он, не оборачиваясь. — У тебя ещё обследование впереди.

Дверь закрылась, и я осталась одна. Я взяла тарелку — каша выглядела обычной, без признаков снотворного или каких-либо добавок. Но я не могла быть уверена. Я нюхала её, вглядывалась в текстуру, искала что-то подозрительное. Аппетита не было — напротив, тошнота подкатывала к горлу при каждом вдохе. Но я боялась, что если не поем, он накажет. Я заставила себя проглотить несколько ложек. Еда была тёплой, почти безвкусной, но горло сжималось от отвращения при каждом глотке. Я жевала медленно, глядя в пустоту, стараясь не думать о том, что будет дальше. Когда тарелка опустела наполовину, я поставила её на столик и снова укуталась в одеяло, подтянув колени к груди. Руки дрожали. Мне было страшно — до дрожи, до ломоты в костях, до того, что я слышала стук собственного сердца в ушах.

«Обследование. Он сказал, обследование. Что они будут со мной делать?»

Через некоторое время дверь снова открылась. В комнату вошли двое охранников — высокие, широкоплечие, с каменными лицами. Один держал в руках чёрную ткань — повязку на глаза. Я сжалась, вжимаясь в кровать, надеясь, что они просто уйдут. Но они не ушли. Один из них подошёл, грубо схватил меня за руку, заломив её за спину. Я вскрикнула от боли — запястья, ещё не зажившие после цепей, пронзило новой волной.Другой накинул на глаза повязку, и мир погрузился в темноту. Абсолютную, непроглядную, давящую. Я слышала только своё дыхание и скрежет металла, когда они отстёгивали цепи от кровати.

— Не надо, — выдохнула я. — Я никуда не пойду.

Они не ответили. Меня подняли на ноги, и я чуть не упала — ноги онемели, не слушались, будто были чужими. Я попыталась вырваться, но хватка была железной.

— Не шевелись, — голос прозвучал глухо, безразлично.

Меня повели. Шаги гулко отдавались в тишине. Я пыталась запомнить направление — прямо, потом налево, потом снова прямо. Слышала запах сырости, бетона, старого металла. Где-то вдалеке капала вода — мерно, ритмично, как маятник, отсчитывающий время. Холод проникал под кожу, заставляя меня дрожать. Каждый шаг был шагом в неизвестность.

«Сколько ещё? Куда меня ведут? Что они сделают со мной?»

Мы остановились. Я услышала, как открылась дверь, и меня втолкнули вперёд. Кто-то усадил меня на стул. Повязку сняли. Я зажмурилась от резкого света, потом открыла глаза. Маленький кабинет. Стерильно белые стены, медицинское оборудование, запах антисептика. За столом сидел тот же врач — пожилой, с усталыми глазами и безразличным лицом. Охранники вышли, закрыв за собой дверь. Я осталась с ним наедине.

Врач смотрел на меня — без злости, без сочувствия, без интереса. Я была для него просто очередным пациентом, очередным телом, которое нужно осмотреть. Мои пальцы дрожали, когда я начала расстёгивать ночнушку. Я не хотела этого. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня. Но я не могла сопротивляться.

Он осматривал меня быстро, профессионально, без эмоций. Проверял зрачки, слушал лёгкие, ощупывал рёбра и живот. Нажимал на синяки, и я вздрагивала от боли, чувствуя, как его пальцы впиваются в повреждённую кожу.

— Глубже дышите, — сказал он, прижимая стетоскоп к спине. — Ещё раз.

Я подчинилась. Он долго слушал, потом провёл рукой по животу, нажимая на разные участки. Когда он коснулся правой стороны, я застонала, чувствуя, как острая боль пронзает тело.

— Здесь болит? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да.

Он кивнул, записал что-то в планшет.

— Гематома на почке, — сказал он, закрывая планшет. — Не опасна для жизни, но будет болеть ещё несколько недель. Нужно наблюдение. Я назначу противовоспалительное.

Я молчала. Я смотрела на его руки, на его спокойное лицо, на его глаза, в которых не было ничего, кроме профессиональной усталости. Он говорил так, будто это было что-то обычное. Будто я была просто пациентом, а не пленницей, которую держат на цепях.

— Вы могли бы помочь мне, — сказала я, и голос сорвался на хрип. — Вы же можете сообщить кому-нибудь. Вы же врач.

Он посмотрел на меня — впервые за всё время посмотрел в глаза. И я увидела в них что-то. Не жалость. Не сочувствие. Усталость. Глубокую, выжженную, как пустыня.

— Я здесь работаю, — сказал он тихо. — Я делаю свою работу. И ничего больше.

Он отвернулся и начал собирать инструменты. Я смотрела на его спину и чувствовала, как надежда умирает внутри — медленно, как последний огонёк, который гаснет без воздуха.

«Он не поможет. Никто не поможет.»

Когда обследование закончилось, мне снова завязали глаза и повели обратно. Я считала шаги, пыталась запомнить повороты — двадцать три шага, поворот налево, ещё двенадцать, поворот направо, но всё смешалось в голове, превратилось в кашу. Когда дверь в комнату открылась, меня просто толкнули в спину. Я упала на колени, ударившись о пол, но не почувствовала боли — только глухую пульсацию. Дверь захлопнулась, повязку не сняли, оковы держали руки за спиной. Я лежала на холодном полу, прислушиваясь к тишине, и чувствовала, как страх снова поднимается изнутри.

Я слышала его раньше, чем почувствовала. Дыхание. Тяжёлое, ровное, спокойное. Оно было где-то рядом — в темноте, которая окружала меня. Я замерла, прислушиваясь. Шаг. Ещё один. Медленный, уверенный. Он приближался.

— Ты так и будешь стоять на коленях?

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось, слова застряли где-то внутри, превратившись в комок страха. Я попыталась отступить назад, но наткнулась на стену. Пальцы вцепились в оковы за спиной — бесполезно. Я не могла защититься. Я не могла убежать.

Его пальцы коснулись моего плеча. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он схватил меня за руку — не больно, но крепко, притягивая к себе. Его дыхание коснулось моей шеи, и я вздрогнула, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

— Не двигайся.

— Отпусти меня, — выдохнула я.

— Нет.

Его пальцы скользнули по моей шее, спускаясь к ключицам. Я чувствовала, как они касаются моей кожи — медленно, собственнически. Ткань ночнушки треснула под его пальцами, открывая грудь, и я вздрогнула от холода, который коснулся моей кожи. Его пальцы сжались на моей груди — сильно, грубо, заставляя меня вздрагивать от боли. Я закричала, пытаясь оттолкнуть его, но оковы на руках держали меня.

— Не надо... — прошептала я. — Пожалуйста... не надо...

«Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть он просто убьёт меня. Всё, что угодно, только не это. Только не снова.»

Он прижал меня к стене, разворачивая спиной к себе. Моё лицо коснулось холодного бетона — шершавого, грубого, пахнущего пылью и сыростью. Я почувствовала, как он прижимается к моим бёдрам. Его руки скользнули по моему животу, сжимая кожу, оставляя следы. Я чувствовала его — твёрдого, возбуждённого, готового. Он двигался в такт, медленно, ритмично, и я чувствовала его сквозь одежду — каждое движение, каждое прикосновение.

— Отпусти меня, — выдохнула я. — Я сказала, отпусти!

Я попыталась ударить его ногой назад, но он прижал мои бёдра к стене, не давая двинуться. Его пальцы скользнули по моему животу, спускаясь ниже. Я чувствовала, как он касается меня — там, где я не хотела, чтобы он касался. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он был сильнее.

— Тебе нравится сопротивляться, — сказал он, и в голосе послышалось удовольствие. — Мне тоже нравится.

Я почувствовала, как его пальцы проникают внутрь, и крик застрял в горле. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал меня крепко. Я чувствовала его пальцы внутри себя, его дыхание на своей шее, его тело, прижимающееся к моему. Я не хотела этого. Я не хотела чувствовать это. Но я чувствовала.

— Прекрати... — голос сорвался. — Прекрати!

Я попыталась оттолкнуться от стены, развернуться, ударить его — но оковы держали руки за спиной, и я упала на колени, ударившись о пол. Он наклонился надо мной, его пальцы сжали мои волосы, запрокидывая голову назад.

— Ты думаешь, что можешь бороться? — спросил он, и голос его был спокойным, почти ласковым. — Ты думаешь, что это что-то изменит?

Он отпустил мои волосы, и я услышала, как он отошёл к шкафу. Звякнул металл. Я замерла, прислушиваясь.

— Что ты делаешь? — выдохнула я.

Он не ответил. Только шаги — медленные, уверенные. Я почувствовала, как холодная кожа коснулась моей спины. Плётка. Я сжалась, чувствуя, как внутри всё переворачивается, как желудок сводит от страха.

— Нет... — прошептала я. — Не надо...

Я услышала, как плётка рассекает воздух — свист, резкий, как крик. Удар пришёлся по спине, и я вскрикнула от боли, чувствуя, как огонь разливается по коже. Ещё один — по ягодицам. Ещё — по бёдрам. Я кричала, дёргалась, пыталась уползти, но он наступал на мои ноги, удерживая на месте. Он бил снова и снова. Я чувствовала, как кожа горит, как боль разливается по телу, как каждый удар выбивает из меня воздух. Я кричала, пока голос не сорвался на хрип.

— Ты даже не представляешь, — сказал он, и голос его дрогнул от удовольствия, — как я люблю твои крики.

Плётка упала на пол. Я лежала на полу, чувствуя, как спина горит огнём, как каждая клетка моего тела кричит от боли. Он подхватил меня на руки и бросил на кровать. Я ударилась спиной о матрас и закричала от боли, чувствуя, как огонь разливается по телу. Он навалился сверху, раздвигая мои ноги коленом. Я чувствовала его тяжесть, его дыхание, его пальцы на своей коже. Он схватил мои руки, всё ещё скованные за спиной, и приподнял их, вынуждая меня выгнуться. Затем перекрепил их над головой, пристёгивая к изголовью кровати. Я слышала, как металл звякнул, и поняла, что теперь я ещё более беспомощна. Мои руки были зафиксированы над головой, тело выгнуто, и я не могла двинуться.

— Так лучше, — сказал он, и в голосе его послышалось удовлетворение. — Теперь ты никуда не денешься.

Его пальцы скользнули по моему животу, спускаясь ниже. Я чувствовала, как он касается меня — медленно, дразняще. Его пальцы проникали внутрь, и я дёргалась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Его движения стали глубже, и я чувствовала, как внутри меня нарастает что-то тёмное — не желание, не удовольствие, а просто реакция тела, которое он заставлял подчиняться. Я не хотела этого. Я не хотела чувствовать это. Но моё тело было в его власти.

— Ты слишком сухая, — сказал он с недовольством. — Это нужно исправить.

Он вытащил пальцы. Я услышала, как открылась бутылочка, а потом холодное, влажное прикосновение к моей коже. Пальцы снова вошли в меня — движения стали быстрее и проще. Моё тело дрожало, дыхание спёрло, и я закричала с новой силой.

— Прекрати... Пожалуйста... прекрати!

Он не остановился. Его пальцы двигались, и я чувствовала, как он сжимает мои бёдра, раздвигая их шире. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Чувствовала, как он прижимается ко мне, как его тело становится напряжённым.

— Ты готова, — сказал он, и это был не вопрос.

Я почувствовала, как его пальцы выходят из меня, и на мгновение наступила тишина. Я слышала, как он расстёгивает брюки, и внутри меня всё оборвалось.

— Нет... — выдохнула я. — Пожалуйста... не надо...

Я начала вырываться. Сводить бёдра. Но мои попытки были бесполезны. Он навалился сверху, прижимая меня к кровати. Его руки раздвинули мои бёдра, и он прижался ближе. Я ощутила его кожу на своей и осознала, что всё происходит всерьёз. Он не собирался быть со мной нежным, как Джулиан. Он не играл. Он брал.

Он резко вошел. Боль разорвала меня изнутри. Она была острой, пронзительной, как удар ножа, как огонь, который разрывает ткани. Я закричала, пытаясь вырваться, но его руки держали мои бёдра, прижимая их к кровати. Я чувствовала, как он входит глубже, как боль становится невыносимой.

— Кричи, — прошептал он, и его дыхание стало прерывистым. — Я хочу слышать, как ты кричишь.

«Я больше не могу. Я не могу терпеть эту боль. Он разрывает меня на части. Он убивает меня. Я чувствую, как он убивает меня.»

Я кричала. Я билась, пытаясь вырваться. Но он не останавливался. Его движения становились быстрее, глубже, и я чувствовала, как он берёт своё — грубо, жадно, с той жестокостью, которую я не могла остановить. Боль пульсировала внутри меня, разливаясь по всему телу. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, и слёзы хлынули из глаз, пропитывая повязку. Это продолжалось вечность.

Моё тело больше не двигалось. Не боролось. Его движения замедлялись с каждой минутой, становясь менее резкими, более усталыми.

— Ты уже сдалась? — разочарованно выдохнул он. — Я планировал подольше развлечься с тобой.

Я не ответила. Не могла. Не хотела. Казалось, будто он вырвал у меня что-то важное, что лежало в самой глубине, в основе. Внутри больше ничего не было. Только боль. Потом всё закончилось. Он отстранился, и я услышала, как он поднимается с кровати, как застёгивает брюки. Я лежала неподвижно, чувствуя, как боль пульсирует внутри меня, как кровь стекает по внутренней стороне бедра, как слёзы текут по лицу. Я слышала его шаги к двери.

— Отдыхай, куколка, — сказал он, и в голосе его послышалась улыбка. — У тебя ещё будет время привыкнуть.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

С повязкой на глазах. С руками, перекрещёнными и прикованными к изголовью. С болью, которая разрывала меня изнутри.

Я лежала, чувствуя, как кровь стекает по ноге, как слёзы текут по лицу, и внутри меня умирало что-то последнее. Надежда. Вера. Желание бороться. Я лежала неподвижно и слышала только своё дыхание — хриплое, прерывистое, чужое. Я не знала, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, часы.

«Я больше не принадлежу себе. Он забрал это. Он забрал всё.»

Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью. Я не пыталась их остановить. Я просто лежала и чувствовала, как боль становится частью меня. Как она вплетается в каждую клетку моего тела. Как она становится мной.

Внутри что-то оборвалось, и вместе с тем казалось, что сердце остановилось. Мне не хотелось дышать. Чувствовать. Жить. Я начала кричать. Голос разрывался. Даже когда горло сгорало от напряжения, я не могла остановиться. Я вырывала руки, пытаясь освободиться от оков. Раны снова открылись, но я не останавливалась. Внутри всё разрывалось, тошнота подступала к горлу. Я сама не осознавала, что делаю.

«Я хочу вырваться. Я хочу уничтожить всё. Я хочу уничтожить себя. Я не могу больше. Я не могу.»

Некогда чистая кровать полностью окрасилась алым цветом моей крови. Я билась в припадках несколько часов. Руки удалось освободить, но пытаться убежать я не могла — ноги не слушались. Лёжа на полу, я тёрла своё тело в попытках убрать эту грязь. Всё дошло до того, что я сама расцарапала свою кожу, пытаясь содрать с себя его прикосновения. Всё тело горело от боли и отвращения.

«Ноа... прости меня... я не могу... я не могу больше бороться...»

Силы покинули меня. Я так и осталась лежать на полу, захлёбываясь в собственных слезах. Я задыхалась, воздуха не хватало. Вскоре сознание полностью покинуло меня, и я погрузилась в адскую тьму, где не было боли. Где не было страха. Где не было ничего.