Контракт №317

Сознание возвращалось медленно, тяжело, как будто я всплывала со дна ледяного озера. Первое, что я почувствовала, — боль. Она была везде: в голове, в рёбрах, в животе, в каждой мышце. Второе — холод. Он проникал под кожу, забирался в кости, заставлял меня дрожать, даже не открыв глаз. Я попыталась пошевелиться — и цепи глухо звякнули, впиваясь в запястья. Резкая боль пронзила руки, и я застонала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я открыла их — мир качнулся, поплыл, распался на мутные пятна. Бордовые стены. Тусклый свет, падающий сверху. И мои руки, поднятые над головой, разведённые в стороны, прикованные цепями к стене.

«Где я?»

Я дёрнула цепи, пытаясь освободиться, но они не поддавались. Я закричала — громко, отчаянно, так, что горло обожгло болью.

— Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста!

Тишина. Только мои собственные крики, разбивающиеся о стены. Я начала плакать. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и кровью, стекали по подбородку, капали на тёмно-красный ковёр. Я не могла их вытереть — руки были прикованы.

— Кто-нибудь! Отпустите меня! Пожалуйста! Я сделаю всё, что угодно!

Голос сорвался на крик, потом на хрип. Я дёргала цепи снова и снова, пока запястья не начали кровоточить, пока боль не стала невыносимой. Но я не останавливалась. Я не могла остановиться. Я должна была выбраться. Я не могла здесь оставаться.

— Выпустите меня! Отпустите! Пожалуйста!

Я кричала до тех пор, пока голос не начал пропадать, превращаясь в беззвучный шёпот. Я упала на пол, обессиленная. Вернее, обмякла, повиснув на цепях. Мои плечи вывернулись, руки затекли, но я не могла лечь. Моё тело висело вниз головой, грудью касаясь красного ковра. Я чувствовала, как он пахнет пылью, табаком и чем-то чужим, и это почему-то было страшнее всего. Я плакала, тихо, беззвучно, чувствуя, как слёзы впитываются в ворс ковра.

«Где я? Что им нужно?»

Меня трясло от холода и страха. Губы дрожали, зубы стучали, и я не могла остановиться. Я сжимала кулаки, но они не слушались — пальцы были слабыми, дрожащими, непослушными.

«Я умру здесь. Я умру одна в этой комнате.»

Всё тело болело. Я не знала, сколько во мне ран. Но я чувствовала их — каждая мышца, каждая кость напоминали о том, что меня били. Не жалея. Не останавливаясь. Я помнила обрывки — тёмные силуэты, грубые руки, удары. Они били меня ногами. Они били меня по рёбрам, по спине, по животу. Я не могла защититься. Я даже не могла закричать — голос сорвался почти сразу, превратившись в хрип. Потом был рывок за волосы, удар головой о стену, и темнота. Я не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, сколько времени прошло.

Я попыталась приподняться, но цепь натянулась, и боль пронзила запястья. Вскрикнула — коротко, сдавленно. Кожа под металлом была стёрта до крови. Я чувствовала её липкий, тёплый след. Слёзы хлынули с новой силой — истеричные, беспомощные.

Не знаю, сколько так просидела. Казалось, ещё немного, и руки оторвутся от тела, но сил подняться не было. Со временем жажда и голод начали душить мой разум. Все чувства смешивались в одно целое, сводя меня с ума.

«Нужно сесть...»

Руки и плечи уже не выдерживали такого напряжения, потому я решила подогнуть ноги под себя, чтобы хотя бы немного убрать спазм в мышцах. Выпрямилась — руки уже почти окаменели в таком положении, но я вытерпела. После оставалось подтянуться за цепи. Я взялась руками за металл и попыталась привстать. По коже снова растеклись красные капли, стекая по локтям. Боль ударила с новой силой, но я не стала отступать. Подогнула ноги. Когда я расслабила руки, боль немного отступила, мышцы начали расслабляться.

Вдруг где-то за дверью послышались шаги. Медленные, тяжёлые, уверенные. Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Шаги приближались. Остановились прямо за дверью. Звякнул замок. Металлический лязг пронёсся по комнате, и я вздрогнула, вжавшись спиной в стену.

Дверь открылась. Я увидела светлый силуэт на фоне тёмного коридора. Он шагнул в комнату, и я узнала его. Мэт. Он улыбался. Медленно, удовлетворённо, будто смотрел на игрушку, которую наконец получил. На нём была идеально сидящая светлая рубашка и чёрные брюки. В руках он держал стакан с водой. Он закрыл за собой дверь и остановился посреди комнаты.

— Здравствуй, куколка, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этой встречи.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Воздух застрял в лёгких. Я хотела закричать, но голос не слушался. Я могла только смотреть на него, чувствуя, как внутри всё замирает. Он подошёл ближе, опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Его глаза скользили по моему лицу, по следам слёз, по грязным волосам, по рваной одежде. Он был спокоен. Он был доволен.

— Ты, наверное, хочешь знать, зачем ты здесь, — сказал он, делая маленький глоток воды из стакана. Я смотрела на его губы, на то, как он пьёт, и чувствовала, как внутри всё пересыхает от жажды. Он заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Хочешь пить? — спросил он, поднимая стакан перед моими глазами. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он улыбнулся шире и поставил стакан на стол.

— Сначала поговорим.

Я смотрела на стакан. Вода была прозрачной, чистой. Я представляла, как она омывает горло, как прохлада разливается внутри. Но я не могла просить. Я не могла умолять его. Я только смотрела. Он подошёл ближе, присел на корточки и взял меня за подбородок. Его пальцы были тёплыми и сухими, и я почувствовала отвращение, которое заставило меня вздрогнуть. Я попыталась отстраниться, но цепь натянулась, и я замерла.

Он осматривал меня. Его взгляд скользил по моему лицу, по шее, по рваной одежде. Я видела, как его глаза задерживаются на синяках, на ссадинах, на запёкшейся крови. Он нахмурился, и в его голосе появилась едва заметная нотка недовольства.

— Кто тебя так? — спросил он. Голос был ровным, но я чувствовала в нём что-то холодное. — Я просил привести тебя в целости. А ты вся в синяках. В крови.

Я смотрела на него, не понимая. Он говорил так, будто я была вещью, которую повредили при транспортировке. Будто его волновало не моё состояние, а то, что моя «ценность» уменьшилась.

— Твои люди, — прошептала я.

Он усмехнулся, но в глазах не было веселья.

— Мои люди. Да. Они перестарались. — Он провёл пальцем по моей щеке, стирая грязь и кровь. — Жаль, куколка. Ты такая красивая, когда чистая.

Он сделал паузу, провёл пальцем по разбитой губе.

— Но даже сейчас безумно манишь.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ярость. Он говорил обо мне, будто я была его вещью, его игрушкой, которую испортили. Я дёрнулась, пытаясь ударить его. Цепи натянулись, и я почувствовала, как металл впивается в запястья. Боль пронзила руки, и я закричала.

— Отпусти меня! Слышишь?! Отпусти!

Я дёргалась снова и снова, чувствуя, как кровь начинает сочиться из-под цепей, стекать по рукам. Мэт отстранился, но не испугался. Он смотрел на меня с тем же спокойным любопытством, с каким рассматривал бы дикое животное, которое только что попыталось его укусить.

— Осторожнее, крошка, — сказал он, и в голосе появилась едва заметная насмешка. — Ты можешь пораниться.

— Пошёл ты! — крикнула я, дёргая цепи с новой силой. — Отпусти меня, ублюдок!

Я снова дёрнулась, и кровь хлынула сильнее, капая на ковёр. Тёмные пятна расплывались по красному ворсу, смешиваясь с уже засохшей грязью. Мэт посмотрел на мои руки, на струйки крови, стекающие по запястьям, и его лицо изменилось. Недовольство мелькнуло в его глазах.

— Ты портишь себя, куколка, — сказал он, качая головой. — Смотри, что ты делаешь. Кровь на ковре. Раны на запястьях. Я же сказал — осторожнее.

Он подошёл ближе, и я замерла, не понимая, что он собирается делать. Он протянул руку и осторожно коснулся моего запястья, разглядывая раны, которые я сама себе нанесла, дёргая цепи. Его пальцы были прохладными, и я вздрогнула.

— Какая же ты нетерпеливая, — сказал он почти с сожалением. — Зачем ты себе вредишь? Всё равно ведь не освободишься.

Он достал из кармана платок и аккуратно промокнул кровь. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё замирает. Он был нежен. Он был заботлив. И это было страшнее, чем если бы он ударил меня.

— Ладно, — начал он, отступая к двери. — Я скоро вернусь. Не испорть себя ещё сильней.

Дверь закрылась, и я снова осталась одна. Тишина давила. Я смотрела на свои руки, на кровь, которая всё ещё сочилась из-под цепей, и не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Я перестала чувствовать время. Я перестала чувствовать себя. Только боль и холод.

Руки онемели. Я не чувствовала пальцев. Я смотрела на них и пыталась пошевелить, но они не слушались. Внутри разрасталась паника. Кровь не поступала в конечности. Я не знала, сколько ещё смогу так висеть. Я попыталась сменить положение, но цепи держали крепко. Я снова закричала, но голос сорвался на хрип.

Тишина. Только моё дыхание.

Через некоторое время, показавшееся вечностью, дверь снова открылась. Мэт вошёл первым. За ним — незнакомый мужчина лет сорока, с тёмными волосами и усталыми глазами. В руках он держал чёрный кейс. Он не был похож на того врача, что осматривал меня в особняке. Этот смотрел на меня с лёгким равнодушием, будто видел таких, как я, сотни раз.

Мэт остановился посреди комнаты, скрестив руки на груди.

— Осмотри её, — сказал он коротко. — Приведи в порядок.

Врач кивнул, подошёл ко мне и опустился на корточки. Его руки были холодными, профессиональными. Он осторожно поднял моё лицо, осмотрел синяки, проверил зрачки, заглянул в рот. Внутри всё ещё чувствовался металлический привкус крови. Когда я дёргалась, пытаясь освободиться, я прикусила губу, и из неё всё ещё сочилась кровь. Врач заметил это, но ничего не сказал.

— Она обезвожена, — сказал он, не глядя на Мэта. — Сильное истощение. Множественные гематомы. Раны требуют обработки. — Он помедлил, и его голос стал тише. — Похоже на внутреннее кровоизлияние. Нужно полное обследование. Но это завтра. Сейчас я могу только стабилизировать состояние.

Я смотрела на него и не понимала, о чём он говорит. Я чувствовала, как тяжесть разливается по телу. Я слышала его слова, но они доходили до меня медленно, будто сквозь вату. Я не знала, что такое внутреннее кровоизлияние. Я знала только то, что внутри меня что-то разрывается, что боль становится всё более тупой, но глубокой.

— Делай, что нужно, — ответил Мэт равнодушно. — Она должна быть в порядке.

Врач посмотрел на меня, потом на цепи, на мои руки, разведённые в стороны.

— В таком положении я не смогу нормально обработать раны, — сказал он ровно. — Её нужно уложить.

Мэт нахмурился, но ничего не сказал. Он повернулся к охраннику, кивнул. Тот подошёл, отстегнул цепи от стены и, грубо схватив меня за руки, перетащил на диван. Я вскрикнула — от боли, от неожиданности. Мои ноги не держали меня. Они онемели, и я не чувствовала их. Я упала на диван, чувствуя, как холодная клеёнка касается спины. Врач уже расстелил её, создавая видимость стерильности.

Он начал осматривать мои раны. Я смотрела в потолок, чувствуя, как его пальцы касаются моего тела. Он промывал порезы, накладывал швы. Некоторые раны пришлось зашивать — на ноге, там, где меня ударили ножом, на спине, на животе. Я чувствовала боль, но не могла закричать. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри всё замирает. На животе проступали тёмные пятна — гематомы, которые появлялись от ударов. Врач дотронулся до них, и я застонала.

— Внутреннее кровоизлияние, — сказал он тихо, обращаясь к Мэту. — Я не могу это вылечить. Нужно полное обследование.

Мэт стоял рядом, наблюдая. Он не вмешивался. Он просто смотрел, как врач зашивает мои раны, как кровь останавливается, как моё тело становится чуть более целым.

— Почти всё, — сказал врач, заканчивая. — Её нужно будет промыть.

Мэт кивнул. Охранник принёс тазик с водой и тряпку. Врач начал обмывать моё тело — нежно, но безразлично. Он стирал грязь и кровь, оставляя чистую кожу. Я чувствовала, как вода касается моего тела, как она стекает по рукам, по ногам, по животу. Я смотрела в потолок и не двигалась. Мэт вышел, и охранник помог мне переодеться. Чёрная кружевная ночнушка, тонкая и почти невесомая. Она касалась моего тела, и я чувствовала, как она липнет к ранам.

Когда всё было закончено, врач вколол мне обезболивающее. Тёплая волна разлилась по телу, и боль начала уходить. Я чувствовала, как ноги перестают слушаться. Меня перенесли на кровать. Цепи, которые уже были на ней, закрепили на моих запястьях, но в этот раз кожу защищали мягкие накладки — они не давали оковам стирать кожу. Длинные, позволяющие двигаться, но не дальше метра от кровати. Я лежала, глядя в потолок.

Врач ушёл, охранник вышел, и снова остался только Мэт. Он стоял у двери, глядя на меня. Потом подошёл к столу, взял стакан воды и тарелку с чем-то похожим на суп.

— Поешь.

Я взяла ложку дрожащими руками. Мне не хотелось есть что-либо из его рук, но голод начинал сводить с ума всё сильнее. Я попыталась набрать жидкость в ложку, но пальцы не слушались. Тогда Мэт молча подошёл ближе, сел на край кровати и забрал тарелку. Я подумала, что он решил отнять еду, раз я не могу нормально есть. Но он взял ложку, набрал в неё супа и протянул мне.

«Унизительно...»

Я отвернулась.

— Если ты не откроешь рот, — спокойно сказал он, — я силой волью в тебя.

Вспомнился момент, когда один из его бугаев сжимал мне челюсти до хруста, вливая снотворное. Он не шутил. У меня не оставалось выбора, кроме как подчиниться. Ради безопасности. Ради того, чтобы выжить. Я открыла рот и позволила ему накормить меня. Его лицо тут же изменилось. Меня чуть не стошнило от омерзения, но я сдержала рефлекс.

— Хорошая девочка. — На его морде снова заиграла удовлетворённая улыбка. — Можешь, когда хочешь.

После трапезы он подал мне стакан с водой. Взяв его в руки, я почувствовала прохладу. Сделав глоток, горло отпустило прежняя скованность и сухость. Я залпом выпила весь стакан. Но я заметила, что Мэт странно смотрит. В его взгляде появилась хитрость.

«В воде что-то было?»

Я испугалась, но почти сразу успокоила себя. Он точно не собирался убивать меня. Не сейчас. Я ещё нужна ему.

— Отдыхай, куколка. Завтра мы начнём.

Я не успела спросить, что именно, но скорее всего мне бы точно не хотелось этого знать. Он вышел из комнаты, и я снова осталась одна. Лёжа на кровати, перебирала варианты событий, возможного конца. Постепенно тело переставало слушаться. Я вновь взглянула на свои руки. От вида своего тела слёзы снова хлынули по моим щекам. Сознание затуманилось. Я сама не заметила, как погрузилась во тьму.