глава 25
После того как все ушли, дом Итоши погрузился в непривычную, звенящую тишину. Солнце уже поднялось над лесом, заливая кухню золотым утренним светом, но Саэ, стоя у окна с чашкой остывшего чая, не замечал ни света, ни тепла. Он думал.
Мысли текли медленно, вязко, как смола. Они крутились вокруг одного и того же — вокруг Рюсея. Вокруг его губ. Вокруг его рук. Вокруг его слов, брошенных в темноте чердака: «Я добьюсь. Пока ты не перестанешь бояться. Пока ты не примешь себя».
Саэ ненавидел эти слова. Ненавидел, потому что они застревали в голове и не желали уходить. Ненавидел, потому что они были правдой. А правда была неудобной. Неправильной. Грязной.
Он не был геем. Это слово — даже мысленно произнесённое — вызывало у него глухое, почти физическое отторжение. Не то чтобы он имел что-то против других — плевать, кто кого любит, это не его дело. Но он сам... нет. Это было неправильно. Противоестественно. Саэ Итоши не мог испытывать романтических чувств к парню. Не мог хотеть, чтобы его поцеловали снова. Не мог лежать без сна и прокручивать в голове каждую секунду того проклятого поцелуя, чувствуя, как внутри всё сжимается от странной, болезненной смеси отвращения и... чего-то ещё.
Кроме того, сама идея глубокой привязанности к кому-то претила ему. Быть зависимым от другого человека — ужасно. Унизительно. Саэ имел это убеждение всю жизнь и не собирался от него отказываться. Люди приходят и уходят. Доверять кому-то — значит подставляться.
Но он нуждался в компании Шидо.
«Нуждался». Какое ужасное слово. Саэ передёрнуло. Он не хотел нуждаться. Не хотел признавать, что этот громкий, нахальный, конченный придурок стал чем-то вроде... необходимого? Нет. Нет, это просто привычка. Просто Шидо всегда был рядом — слишком громкий, слишком навязчивый, — и Саэ привык. Вот и всё. Никакой романтики. Никаких чувств.
Но Шидо, сука , знал. Знал, что нужен Саэ. И это бесило больше всего. Потому что этот придурок с розовыми глазами видел его насквозь. Видел то, что Саэ сам отказывался видеть. И пользовался этим.
Саэ искал подвох в его словах. Должен быть подвох. Не может быть, чтобы всё это было искренне. Не может быть, чтобы кто-то — пусть даже самый конченный человек в деревне — действительно испытывал к нему те чувства, о которых кричал под окнами и шептал в темноте. Это должно быть игрой. Очередной выходкой. Способом развлечься в скучной деревне.
Но с другой стороны — он бы отдал полжизни, чтобы Шидо ещё раз его поцеловал...
«Пиздец. Весь мир против меня. Или это паранойя».
Он сам не знал. Этот диссонанс сводил с ума. Одна часть его кричала: «Это неправильно! Ты не такой!» Другая — тихо, почти неслышно — шептала: «Но ты же хочешь. Ты же ждёшь. Ты же не можешь перестать думать о нём». И от этого противоречия хотелось послать всё нахуй. Всех. Себя в первую очередь.
Пусть все просто идут нахуй.
— Ты долго будешь там стоять? — голос Рина выдернул его из размышлений.
Саэ обернулся. Младший брат стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Его цепкий взгляд смотрел прямо на Саэ.
— Нам ещё убираться, — напомнил Рин. — Бабушка вернётся послезавтра. Если она увидит этот свинарник, нам обоим конец.
Саэ молча кивнул и отставил чашку. Они принялись за уборку: собрали разбросанные подушки, сложили одеяла, протёрли стол, вымыли посуду, оставшуюся после вчерашнего чаепития. Работали молча — каждый думал о своём. Но где-то через полчаса Рин вдруг нарушил тишину:
— Ты в последнее время сам не свой.
Саэ поднял голову. Рин стоял к нему спиной, вытирая полотенцем тарелку, и его голос звучал буднично, почти лениво. Но Саэ слишком хорошо знал брата: если Рин начал разговор, значит, он давно его планировал.
— В каком смысле? — небрежно спросил Саэ.
— В прямом. Ты как будто... выпал из реальности. Витаешь где-то. Смотришь в одну точку. Не реагируешь на то, что тебе говорят.
— Я думаю.
— О чём? О Шидо?
Саэ напрягся, но промолчал. Рин повернулся к нему, и его лицо было всё таким же спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Так я и думал. Весь вчерашний вечер ты сидел с таким лицом, будто тебя тошнит, но при этом позволял ему класть руку на плечо и шептать на ухо. Это было... странно. Даже для тебя.
— Ничего странного. Просто не хотел устраивать сцен.
— Ага. «Не хотел устраивать сцен». Поэтому ты разрешил ему спать в своей комнате. Очень логично.
Саэ сжал челюсти. Рин, как всегда, бил в точку. И это раздражало.
— Ты влюблён в Бачиру? — спросил Саэ. Просто чтобы сменить тему. Просто чтобы ударить в ответ.
Но Рин даже не вздрогнул. Он лишь скептически посмотрел на брата и ответил:
— Да ладно, ты заметил? Я уж думал, ты окончательно потерял способность здраво мыслить.
Саэ недоумённо посмотрел на него:
— И ты в открытую признаёшься в этом?
Рин закатил глаза — тем самым фирменным движением, которое Саэ знал с детства.
— Ну, в отличие от тебя, я не такой придурок, чтобы отрицать очевидное.
Саэ смерил его взглядом. Рин продолжал вытирать тарелку с таким видом, будто только что сообщил прогноз погоды. И это спокойствие — абсолютное, непробиваемое — задело Саэ больше, чем любые слова.
— Саэ, — продолжил Рин, и его голос стал жёстче, — ты реально поражаешь меня в последнее время. И даже не представляешь, как ты меня заебал.
Саэ открыл рот, но Рин не дал ему вставить ни слова:
— Ты не видишь ничего вокруг себя из-за самокопания, но при этом ничего не добиваешься. Что вообще происходит? Ты прикидываешься или что? Где проницательность, здравый рассудок, холодный анализ ситуации? Ты под наркотой что ли ? Почему в какой-то момент у тебя просто отключился мозг? Это пиздец.
Саэ слушал тираду брата молча. Лицо его оставалось холодным, непроницаемым. Но внутри — внутри что-то дрожало. Потому что Рин был прав. Во всём. Он действительно потерял способность здраво мыслить. Он действительно погряз в самокопании. Он действительно перестал анализировать ситуацию , словно против своей воли . Позволял Рюсею целовать себя. Позволял Банни манипулировать. Позволял себе чувствовать то, что чувствовать не хотел.
И не мог собрать мысли во едино . Словно мозг и правда атрафировался.
Он уже открыл рот, чтобы ответить — чтобы возразить, защититься, выстроить привычную стену из холодных, логичных аргументов, — но в этот момент входная дверь открылась, и знакомый голос разорвал тишину:
— Ни свет ни заря, а вы уже за уборкой? Ну и чудеса!
Саэ и Рин замерли. В дверях стояла бабушка — в том же платье с вышитыми васильками, с той же корзиной в руке, но вид у неё был неожиданно смущённый. Она явно не ожидала застать внуков на кухне.
— Ба? — Рин нахмурился. — Ты же должна была вернуться завтра.
— Должна была, — согласилась она, проходя в кухню и ставя корзину на стол. — Но обстоятельства изменились. У дедушки Мити возникли... некоторые дела. И он не смог бы присмотреть за...
Она не закончила. Потому что в этот момент входная дверь, которую она оставила приоткрытой, распахнулась шире, и в дом вошёл он.
Высокий, стройный , одетый дорого и явно не по-деревенски: тёмные джинсы, безупречно белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, на запястье — тонкий серебряный браслет. Светлые, почти платиновые волосы были уложены в небрежную, но продуманную причёску: длинная чёлка спадала на одну сторону, открывая высокий лоб и острые, аристократические скулы. Но самое цепляющее в его внешности — это глаза. Ярко-голубые, с тяжёлыми веками, они смотрели на мир с выражением снисходительного превосходства, какое бывает только у людей, привыкших получать всё, чего они хотят. На его губах играла лёгкая, почти неуловимая усмешка — не наглая, как у Рюсея, а скорее оценивающая. Как будто он только что вошёл в комнату, осмотрел присутствующих и уже составил о каждом своё мнение.
— Доброе утро, — произнёс он, и его голос — низкий, с лёгким акцентом — прозвучал так, будто он делал одолжение уже тем, что говорил.
Саэ и Рин переглянулись.
— Это Михаэль Кайзер, — сказала бабушка, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которую Саэ уже слышал утром перед её отъездом: смесь нежности и какого-то затаённого смущения. — Он внук дедушки Мити. Из Германии.
— Из Берлина, — уточнил Кайзер, и его усмешка стала чуть шире. — Но сейчас, как видите, я здесь. В этой... очаровательной глуши.
Саэ ничего не ответил. Он смотрел на Кайзера и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Этот парень ему сразу не понравился. Слишком самоуверенный. Слишком холёный. Слишком... он даже не знал как описать . Просто бесячий .
— Кайзер приехал вместе с дедом, — продолжала бабушка. — Но у Мити сейчас... скажем так, обстоятельства. Ему нужно уехать на несколько недель по делам, а оставить внука одного он не может. Вот я и предложила, чтобы Кайзер пожил у нас.
— У нас? — переспросил Рин. — И где ты собираешься его размещать?
— На чердаке, — ответила бабушка, не моргнув глазом. — Вместе с Саэ.
— Нет, — сказал Саэ. Твёрдо. Без колебаний.
— Саэ, это не обсуждается. — Бабушка посмотрела на него тем самым взглядом, который не терпел возражений. — Мальчику нужна крыша над головой. Ты же не выгонишь его на улицу?
— Пусть поживёт у Шидо. У них гараж свободен.
— У Шидо нет свободной комнаты. А у нас есть. И вообще — ты же всегда говорил, что тебе всё равно.
Саэ сжал челюсти. Попался. Он действительно так говорил. И сейчас это оружие обернулось против него.
— Вот и отлично, — подытожила бабушка и направилась к плите. — Сейчас будем пить чай. Кайзер, ты, наверное, устал с дороги? Саэ, помоги ему с вещами.
Саэ не двинулся с места. Кайзер, напротив, улыбнулся — всё той же ленивой, оценивающей улыбкой — и, проходя мимо Саэ к лестнице, чуть заметно наклонил голову:
— Значит, мы теперь соседи по комнате ) приятно , очень приятно )
Он исчез на лестнице. Саэ проводил его взглядом и почувствовал, как внутри что-то неприятно скрипнуло. Этот парень ему определённо не нравился.
— Саэ, — позвала бабушка, — чай стынет.
Он глубоко вздохнул и пошёл к столу. Впереди его ждал долгий разговор с бабушкой, ещё более долгий разговор с Рином и, кажется, несколько недель в компании человека, который одним своим присутствием выводил его из себя.
«Пиздец», — подумал Саэ.
И впервые за долгое время он был полностью согласен с собой.
Через полчаса они сидели за столом вчетвером. Бабушка разлила чай, выложила на блюдо остатки вчерашнего печенья и теперь оживлённо рассказывала о дедушке Мите — о том, как он живёт, как выглядит, как они провели вместе эти два дня. Саэ слушал вполуха, разглядывая Кайзера. Тот сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и смотрел на бабушку с вежливым интересом, время от времени вставляя короткие реплики. Его немецкий акцент — лёгкий, почти незаметный — придавал его речи странное, чуждое звучание. Он держал чашку с чаем так, будто это был не дешёвый фаянс, а тонкий фарфор из дорогого сервиза. Каждое его движение было плавным, выверенным, как у человека, который привык к вниманию и знает, что на него смотрят.
— А чем вы занимаетесь в Берлине? — спросил Рин, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая обычно означала скрытую насмешку.
Кайзер перевёл взгляд на него:
— Учусь. Музыка. Играю на фортепиано. Выступаю. Иногда — конкурсы, иногда — частные вечера. Ничего особенного.
— Ничего особенного, — повторил Рин. — А сюда вы приехали зачем? В такую глушь?
— Семейные обстоятельства. — Кайзер улыбнулся. — Мой дед считает, что мне полезно проводить время вдали от города. Говорит, это закаляет характер.
— И как, закаляет?
— Пока не знаю. Я здесь всего час. Но компания, кажется, интересная. — Он посмотрел на Саэ, и в его голубых глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Особенно мой новый сосед по комнате. Саэ, верно?
— Верно, — сухо ответил Саэ.
— Ты всегда такой разговорчивый? Или это я на тебя так действую?)
Саэ не удостоил его ответом. Вместо этого он взял чашку и сделал глоток. Чай был слишком горячим и обжигал язык, но он не показал виду.
Бабушка, почувствовав напряжение, поспешила сменить тему:
— Саэ, ты поможешь Кайзеру разложить вещи? Ему нужно освоиться. Покажи, где что лежит. Где ванная, где кухня. Ну, ты знаешь.
— Я знаю, — процедил Саэ.
Он встал из-за стола и, не глядя на Кайзера, направился к лестнице. Сзади послышались шаги — лёгкие, неторопливые. Кайзер шёл за ним, и от этого ощущения — чужого присутствия за спиной — у Саэ между лопаток пробежал холодок.
Они поднялись на чердак. Саэ открыл дверь и, не оборачиваясь, прошёл внутрь. Кайзер последовал за ним — не спеша, с ленивой грацией человека, который никуда не торопится, потому что мир всё равно вращается вокруг него.
Он остановился посреди комнаты и огляделся. Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по звёздным картам на стенах, по телескопу у окна, по раскладушке, застеленной старым пледом, по столу, заваленному книгами. На его губах играла та же снисходительная усмешка, что и внизу, но теперь к ней прибавилось что-то ещё — тень любопытства. Настоящего, а не вежливого.
— Значит, вот как ты живёшь, — произнёс он. — Любопытно. Я ожидал чего-то более... жалкого )
— Матрас в углу, — сказал Саэ, игнорируя комментарий. — Можешь располагаться. Мне всё равно.
— Всем всё равно, — Кайзер не двинулся с места. Он продолжал осматривать комнату, и его взгляд задержался на подвеске, выглянувшей из-под ворота футболки Саэ. — А это что?
Саэ опустил глаза. Звёздочка выскользнула наружу. Он хотел убрать её, но Кайзер уже шагнул ближе .
— Дай посмотреть.
— Зачем?
— Затем, что мне интересно) — Он стоял теперь достаточно близко, и Саэ чувствовал запах его одеколона — дорогого, с горьковатыми нотками. — Ты не похож на человека, который носит побрякушки. Значит, это что-то важное. Или кто-то важный ) Кто тебе её подарил? Девушка?
— Это не твоё дело.
— какие мы злые )— Кайзер улыбнулся — той самой улыбкой, которая не имела ничего общего с теплотой. — Ну, показывай.
Саэ смерил его взглядом. Ему не хотелось показывать подвеску. Но Кайзер стоял слишком близко, и в его глазах было что-то, от чего Саэ понял: этот не отстанет. Такие, как Кайзер, всегда получают то, что хотят.
Он вытащил цепочку.
Кайзер подался вперёд. Его пальцы — длинные, с идеальным маникюром — коснулись звёздочки. Не просто посмотрели — коснулись. Задержались на металле, чуть повернули её, и Саэ почувствовал тепло его руки совсем близко к своей коже.
— Интересно, — сказал Кайзер. — Очень интересно. Знаешь, что это?
— Украшение.
— Это не просто украшение. Она открывается. — Его пальцы нашли застёжку — ту, которую Саэ никогда бы и не принял за застёжку , — и звёздочка с тихим щелчком раскрылась. Внутри было пусто , только какой-то небольшой белый осадок. — Такие производят в Берлине. Ручная работа. Не для массового рынка. Я видел похожие у одного мастера. Интересно, как такая вещь оказалась у тебя.
— Это не твоё дело, — повторил Саэ.
— Безусловно. — Кайзер закрыл медальон, но руку не убрал. Вместо этого он вдруг взял цепочку и аккуратно, почти нежно заправил её обратно за ворот футболки Саэ. Его пальцы скользнули по ключице — легко, едва ощутимо, но достаточно, чтобы Саэ напрягся. — Вот так. А то висит, как у беспризорника. А ты же не беспризорник )
Саэ отступил на шаг. Не резко — ровно настолько, чтобы увеличить дистанцию.
— Не надо меня трогать
— А ?— Кайзер улыбнулся. — Ой да ладно тебе , просто рука соскочила )
Саэ ничего не ответил. Он развернулся и подошёл к столу, делая вид, что перебирает книги. Кайзер проводил его взглядом — ленивым, но цепким, — и, наконец, отошёл к своему чемодану.
Оставшуюся часть вечера они провели в странном, напряжённом полумолчании. Кайзер разбирал вещи — медленно, методично, — но время от времени бросал короткие фразы. Не вопросы — скорее, утверждения, на которые не требовался ответ. «Ты явно много читаешь». «У тебя красивые руки, кстати. Как у пианиста». «Ты всегда такой угрюмый или только при мне?) » Саэ отвечал односложно или не отвечал вовсе. Он сидел за столом, глядя в окно, где над полями загорались первые звёзды.
Когда с вещами было покончено, Кайзер, вместо того чтобы сесть на свой матрас, подошёл к столу и, не спрашивая разрешения, опустился на край стула напротив Саэ.
— Знаешь, что я думаю? — сказал он.
— Мне всё равно.
— Я думаю, ты одинок. Не потому что тебя никто не любит. А потому что ты сам никого не подпускаешь. Это видно. По глазам. По тому, как ты держишься. По тому, как ты отстраняешься, когда кто-то подходит слишком близко. — Он чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише. — А я люблю подходить близ...
— Да , да , естественно тебе всё так замечательно видно – саркастично перебил Саэ и поднял на него взгляд – тебе бабушка наверняка на меня целое досье накатала . Ты может быть и высокомерный , но явно не столь проницательный )
— Ладно — Кайзер улыбнулся. — Ты прав . Твоя бабушка и правда мне все о тебе рассказала . Причём не только о тебе . И знаешь , ли все это крайне интересно)
— Ты хочешь, чтобы я на тебя реагировал. – холодно констатировал Саэ — Я не буду. Можешь продолжать свои игры — мне всё равно.
— Игры? — Кайзер театрально приподнял бровь. — Ты думаешь, это игра?
— Я думаю, тебе скучно. И ты пытаешься развлечься. — Саэ смерил его выпытывающим взглядом – Но я — не развлечение.
— О боги мои . — Кайзер вдруг протянул руку и коснулся пряди, упавшей Саэ на глаза. Медленно. Заправил её за ухо. — Твоя бабушка не предупреждала , что ты материалист. А знаешь , мне даже нравятся люди способные с глубокому анализу ) Ты куда интереснее чем я думал .
Саэ перехватил его запястье. Не грубо — но твёрдо. Остановил.
— у тебя проблемы с памятью ? Говорю же , не трогай меня .
Кайзер посмотрел на свою руку, застывшую в воздухе, потом — на Саэ. Его глаза блеснули.
Он высвободил руку — не вырывая, спокойно, — и откинулся на спинку стула.
— Ладно. На сегодня хватит ) А то ты, кажется, сейчас начнёшь кидаться книгами. А они у тебя тяжёлые. — Он встал. — Спокойной ночи, Саэ.
Он отошёл к своему матрасу и начал стелить постель. Саэ остался за столом. Всё внутри звенело от напряжения. Этот парень был невыносим . Не как Рюсей. Рюсей был громким, нахальным, он кричал о своих чувствах и не скрывал ничего. Кайзер же пытался заледать всем свое самомнение. При этом ничего настоящего в нем не было .
Ночь опустилась на деревню. Саэ лёг на раскладушку и закрыл глаза. В комнате было тихо — только дыхание Кайзера, ровное и спокойное. Он заснул быстро, без колебаний. Саэ же лежал без сна и думал. О Рюсее. О Банни. О подвеске. О том, что всё стало ещё сложнее. В его доме теперь жил чужак. В голове — голоса. А в груди — странное, тянущее чувство . Но при этом , мир словно стал немного проясняться.
****
Рюсей Шидо валялся на кровати, закинув руки за голову, и пялился в потолок. В комнате было душно — июньская жара даже к вечеру не спадала, — но ему было плевать. Он вообще много на что плевал в последнее время. На жару. На отца. На Банни. На всё, что не касалось Саэ.
Саэ. Саэнька. Итоши Саэ.
Он перевернулся на бок и уставился в стену, где висел всё тот же запылившийся постер с Honda CBR. Раньше он смотрел на него и представлял, как однажды купит такую же. Теперь он смотрел на него и думал: «Интересно, Саэ понравился бы такой мотоцикл?» И от этой мысли хотелось одновременно смеяться и биться головой об стену.
Рюсей Шидо — тот самый Рюсей Шидо — превратился в человека, который думает о том, понравился бы его мотоцикл какому-то парню. Какому-то парню с бирюзовыми глазами. Какому-то парню, который говорит «ты невыносим» так, будто это самая нежная фраза в мире.
«Блядь», — подумал он.
Он попытался вспомнить свои прошлые «влюблённости». Так, для сравнения. Чтобы понять, чем Саэ отличается от всех остальных. В средней школе была Юми — симпатичная, с длинными волосами и звонким смехом. Он тогда думал, что это любовь. Потом была Мика — та самая, ради которой он залез на водонапорную башню и не смог слезть. Тоже думал, что любовь. Потом ещё пара девчонок, чьи имена он уже с трудом вспоминал. Всё это было... детским. Несерьёзным. Бабочки в животе, дурацкие записки, тайные взгляды на переменах. Он думал, что любовь — это когда сердце бьётся чаще, когда ты видишь объект своего обожания. Когда хочется петь и делать глупости.
Но с Саэ всё было иначе. С Саэ хотелось не петь. С Саэ хотелось чего-то взрослого. Настоящего. Не бабочек в животе — а действий. Больше, больше, больше. Хотелось всего Саэ.
Он перевернулся на спину и шумно выдохнул. Думать о Саэ было опасно. Думать о Саэ значило возбуждаться, а возбуждаться посреди дня, лёжа в кровати, было как-то... жалко. Но он ничего не мог с собой поделать. Саэ был удивительно красивым. Таким красивым, что у Рюсея иногда перехватывало дыхание просто от того, как тот поправлял прядь, упавшую на глаза. Таким красивым, что хотелось запереть его где-нибудь, где никто не увидит, и никому не показывать. Потому что слишком много людей заинтересовывались в Саэ. Слишком много. Банни. Теперь ещё этот... как его... Кайзер? Рюсей слышал от Бачиры, что у Итоши поселился какой-то немецкий хлыщ. Это бесило. Бесило до скрежета зубов.
«Какого хрена он вообще там делает? — думал Рюсей. — Почему он живёт с Саэ? Почему он спит в его комнате? Это моя комната. Я там спал. Я там целовал его. А теперь там какой-то Кайзер? Что за херня?»
Он сел на кровати и запустил пятерню в волосы. Мысли о Банни тоже не добавляли спокойствия. Этот лицемер ебаный в край ахуел. Рюсей правда не понимал, что такого Саэ нашёл в Банни, что до сих пор с ним общается. Как будто Банни — наркотик, и Саэ не может без него дольше трёх дней. Начинается ломка. И Банни этим пользовался. Он всегда был рядом — такой заботливый, такой понимающий, — и Саэ, который в обычной жизни не подпускал к себе никого, с ним оставался. Разговаривал. Гулял. Доверял.
«Он же манипулирует тобой, Саэ! — хотелось заорать Рюсею. — Ты что, не видишь? Он вьёт из тебя верёвки! Он строит вокруг тебя клетку! А ты... ты ему веришь!»
Но Саэ не видел.
" Или делал вид, что не видит "
И это бесило Рюсея больше всего. Потому что он сам был перед Саэ как на ладони. Он не умел притворяться. Он говорил то, что думал. Он лез целоваться, когда хотелось целоваться. Он орал серенады под окном, когда хотелось орать. А Банни... Банни был скрытным. Тихим. Он ничего не говорил прямо, но каждое его слово, каждый взгляд, каждый жест были просчитаны. И Саэ этого не замечал. Или не хотел замечать.
«А может, и замечает, — вдруг подумал Рюсей. — Может, он просто не хочет признавать, что его лучший друг детства манипулятивный кусок дерьма рядом с которым у саэ мозги запудриваются »
Где-то ра подкорке сознания эта мысль пронеслась ещё раз : " ...рядом с Банни у саэ рассудок затуманивается ..."
Однако Шидо не был склонен к чистому анализу , чтобы выловить эти слова из моря других .
Он снова лёг и уставился в потолок.
А ещё батя. После их ссоры он стал ещё более... напряжённым. И в их последний разговор вообще сказал: «Саэ скоро сбежит от такого имбецила, как ты». Рюсей тогда сделал вид, что ему плевать, — хмыкнул, отшутился, — но внутри у него всё оборвалось. Потому что где-то глубоко — очень глубоко — он боялся, что отец прав. Что Саэ однажды устанет. Что ему надоест этот цирк. Что он выберет кого-то другого — Банни, Кайзера, кого угодно, — только не его.
«Ну уж нет, — подумал Рюсей. — Я не отдам его. Не отдам никому. Особенно этому лицемерному...»
Он не закончил мысль, потому что дверь в его комнату с грохотом распахнулась, и внутрь влетел Бачира. Буквально влетел — волосы растрёпаны, глаза горят, руки жестикулируют с такой скоростью, будто он пытается взлететь.
— ШИДО! — заорал он. — ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ!
— Ты дверь снёс , хаха — заметил Рюсей. — У меня теперь нет двери.
— ПЛЕВАТЬ НА ДВЕРЬ! — Бачира плюхнулся на стул, чуть не промахнувшись мимо. — Ты вообще в курсе, что у Саэ теперь живёт какой-то немец? Настоящий! Из Берлина!
— ДА ЛАДНО , РЕАЛЬНО ?? — шидо сделал вид , словно только что услышал самую шокирующую новость в мире . А затем отвесил Бачире подзатыльник — Ты мне об этом сам рассказывал недавно.
— И ты СПОКОЕН?!
— Я не спокоен. Я в ярости. Просто я лежу.
Бачира посмотрел на него с таким выражением, будто Рюсей только что признался в измене родине.
— Шидо, ты не понимаешь. Этот Кайзер... он... он реально странный! Я его видел, когда к Рину заходил. Он такой... — Бачира запнулся, подбирая слово, — ...такой, будто он тут король, а все остальные — его подданные. Смотрит на всех свысока. И на Саэ тоже смотрит. Пристально. Очень пристально.
Рюсей сел на кровати. Вот теперь он был внимателен.
— В каком смысле «пристально»?
— В таком! — Бачира всплеснул руками. — Я не знаю, как объяснить. Он просто... смотрит. Не так, как ты. Ты смотришь на Саэ как на звезду. А он — как на... как на интересный экспонатЯ экспонат , ты мой фанаат. Ценою в тысячу караат ( простите ). Изучает. Оценивает. И Саэ это, кажется, не нравится. Но он терпит.
— Терпит?
— Ну, ты же знаешь Саэ. У него на лице ничего не прочитаешь. Но мне показалось, что он... напряжён. И пытается все время сохранять дистанцию .
Рюсей задумался.
— А Банни? — спросил он. — Банни в курсе?
— Банни? — Бачира нахмурился. — Не знаю. Я его сегодня не видел. А что?
— Ничего. Просто думаю. — Рюсей откинулся обратно на подушку. — Слишком много людей вокруг Саэ в последнее время. Слишком много. Это начинает меня бесить.
— Тебя всё бесит, — заметил Бачира.
— Меня бесит только то, что угрожает Саэ. Или мне. Или нам обоим.
— Ты говоришь так, будто вы уже пара.
— Мы не пара. Пока. — Рюсей усмехнулся. — Но я работаю над этим.
Бачира покачал головой, но ничего не сказал. Он знал Рюсея слишком давно, чтобы спорить.
— Ладно, — сказал он, вставая. — Я просто хотел, чтобы ты был в курсе. А то мало ли. Этот Кайзер... он скользкий. Я таких знаю. На поле они самые опасные.
— На поле? — Рюсей приподнял бровь. — Ты сейчас о футболе?
— О жизни. — Бачира улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Ладно, я к Рину. Он обещал показать мне какой-то старый альбом с фотографиями. Сказал, там есть Саэ в детстве. Хочу посмотреть.
— Завидую молча, — бросил Рюсей ему в спину.
И Рюсей остался один. Он снова лёг и уставился в потолок. Мысли крутились вокруг одного и того же. Саэ. Банни. Кайзер. Отец. Вся эта хрень, которая навалилась на него за последние дни.
«Когда ты уже примешь себя?» — мысленно спросил он Саэ.
Ответа не было. Но Рюсей знал: он дождётся. Чего бы это ни стоило.