Лето , Блеск , Звезды

Три дня до раскрытия аномалии. Три ночи до того, чтобы добраться до главного секрета деревни. Три друга, взаимоотношения между которыми не поддаются здравому смыслу.

Три. Три. Три.

«Как говорится — бог любит троицу. Однако же жизнь наоборот избавляется от третьего лишнего», — с этими мыслями Саэ принял сидячее положение на кровати.

Утро было во всей красе. В комнату пробивались ласкающие лучи — тёплые, самые что ни на есть, — которые так полюбились Саэ в последнее время. За окном был настоящий оркестр из перебивающих друг друга звуков. Звонкие трели распевали птицы, вразнобой кудахтали куры, протяжно мычали коровы, словно это могло заставить пастуха вывести их на луг раньше.

Саэ неспешно поднялся с кровати, потягиваясь, дошёл до окна и открыл его нараспашку. Свежий, чистый, практически прозрачный воздух пробрался в комнату. Лёгкие наполнились и, кажется, даже сильнее задышали. Саэ сделал глубокий вдох, словно это был его единственный шанс насладиться сегодня воздухом. И такой же полный выдох. Что-что, а ясное, лёгкое утро в деревне доставляло Саэ колоссальное удовольствие.

Он бегло пробежался взглядом по участку и дороге за калиткой. Как бы ни хотелось самому себе признаваться, но сегодня Саэ даже был бы рад увидеть мотоцикл Рюсея, примостившийся к их забору. Но место пустовало.

«Давно он не будил по утрам своими резкими появлениями», — Саэ одёрнул себя. Нет, это однозначно были слишком шальные мысли для такого чудесного утра.

Если бы Шидо заявился ни свет ни заря, залез бы на яблоню и три раза постучал в окно, — как всегда, началась бы суматоха. Даже не так. Это пришёл бы извечный шум, который является стабильным спутником мотоциклиста.

«Но этот шум не так сильно и бесит, если подумать. Так, чутка раздражает», — всё, так больше не могло продолжаться. Ещё хоть одна минута лицезрения этого безмятежного, сладостного утра — и Саэ может прийти к выводам, что и подкаты Рюсея не так плохи.

Поэтому он решительно и демонстративно отвернулся от окна, но взгляд непроизвольно упал на останки розы, если их так ещё можно назвать спустя столько дней. Нет, это просто немыслимо! С каких пор утро у Саэ начинается со сплошных размышлений о Шидо? Лучше подумать о насущном: о колодце, о Викторе, об аномалии...

— Саэнька, ты уже проснулся? — голос бабушки с лестничной площадки оказался отрезвляющим. — Спускайся завтракать. Надо ещё кое-что обсудить.

Весь мысленный поток был прерван, но весьма удачно. Завтрак — как раз то, что нужно, чтобы прийти в себя. А там уже и видно будет, чем забивать голову дальше.

Спустившись на кухню, Саэ заметил, что Рин уже сидит за столом (хотя он обычно вставал раньше Саэ и успевал свалить куда-то на весь день) и вяло возит ложкой в тарелке с кашей. Похоже, не одного Саэ с самого утра донимают навязчивые мысли.

— Ну наконец-то! — бабушка показалась в дверном проёме. — Я уже думала: не дозовусь тебя! Доброе утро, между прочим.

— Доброе, — Саэ присел за стол напротив Рина, но не отводил взгляд от бабушки. Сегодня она выглядела чересчур... празднично? Саэ всеми силами старался вспомнить, про какой праздник он мог запамятовать, но ничего на ум не приходило.

— Саэ, ты чего в пустоту смотришь? Не проснулся ещё до конца? — бабушка поставила перед ним тарелку с кашей и улыбнулась с неподдельной радостью.

— Мои хорошие, — теперь она обращалась к обоим Итоши, отчего они ментально переглянулись, — я тут отъеду на денёк-другой. Помните дедушку Митю? Он к нам часто заглядывал, когда вы были помладше, а затем уехал по работе в Германию по... — она сделала небольшую паузу, словно не хотела говорить о чём-то напрямую, — по делам семейным. А теперь вернулся и предложил новостями обменяться. Но живёт он через пару деревень, поэтому я и решила сразу на пару дней к нему наведаться. Ну, чтобы не кататься туда-сюда! Всё, меньше слов. Саэ, ты за старшего, чтобы к моему возвращению дом был в полном порядке! Рин, а ты домой не слишком поздно возвращайся.

Она окинула их взглядом ещё раз. Взяла с плиты корзину с пирожками, ватрушками и прочей выпечкой. Поймала своё отражение в зеркале, поправила закрученные локоны и ретировалась с кухни. Только в последний момент повернулась и с серьёзным видом сказала:

— Саэ, ты если своего хахаля пригласишь, будьте потише. Не мешайте слишком сильно Ринчику спать по ночам, — затем утвердительно кивнула самой себе и окончательно испарилась из дома.

— Что?! Мы ничего такого...! — Саэ не успел даже ничего сказать для отрицания этого заявления, как бабушки уже и след простыл.

Рядом Рин прыснул со смеху, но постарался принять прежний вид.

— Только попробуй, — с предупреждением отрезал Саэ.

Но, похоже, на младшего Итоши уже давно перестали действовать заявления брата:

— Нет, ну мы все прекрасно понимаем. «Саэньке уже шестнадцать, у подростков всё себе на уме», — Рин спародировал фразу бабушки, которую та не раз вставляла в самый неподходящий момент. Похоже, в этом доме каждый первый был готов застебать Саэ.

Но розоволосый тоже имел козырь в рукаве:

— Ты лучше так со своим Бачирой поговори. Он у тебя тоже не самый тихий, Ринчик, — последнее слово старший выделил особой интонацией, чтобы тоже передать бабушкину манеру называть их уменьшительно-ласкательными именами.

Рин замер, и его только что развеселившееся выражение лица осунулось. Если бы у них было табло подъёбов, то оно показало бы 1:1.

Не видя смысла дальше оставаться с братом на кухне, Саэ покинул комнату, да и в целом дом.

На улице оказалось прохладнее, чем ожидалось, но то была лишь утренняя свежесть. Саэ достал телефон и отправил сообщение в общую группу.

Чат «Аномалия»:

Саэ: Сбор в гараже через полчаса. У нас есть новая информация.

Банни: Понял, скоро буду.

Шидо: О СВЕТ ОЧЕЙ МОИХ 😍 ЖДУ ТЕБЯ 🌹🌹

Бачира: Мы с Рином подтянемся 👌

Сам Рин не ответил, но это и не требовалось. Раз Бачира обещал быть, то Рин шёл с ним в комплекте.

Саэ вывел из гаража велосипед и покатил к дому Шидо. На самом деле он даже немного отвык от велика за последнее время. Слишком часто Рюсей возил его на мотоцикле.

Пока он ехал, он мог спокойно разглядеть поля, мимо которых пролегал его путь. Ветер едва касался колосьев, и они колыхались медленно, плавно, как вода в пруду, когда в неё бросают камешек. Пшеница была уже высокой — по пояс, а местами и выше, — и её цвет напоминал старое золото: не яркое, не кричащее, а благородное, приглушённое, будто тронутое временем. Она шелестела. Этот звук — тихий, сухой, переливчатый — был повсюду. Он обволакивал, убаюкивал, и Саэ на секунду показалось, что поле дышит. Что у него есть лёгкие — огромные, бескрайние, — и оно вдыхает утреннюю прохладу, чтобы выдохнуть её к полудню жарким маревом.

Велосипед катился по грунтовой дороге, и колёса оставляли за собой две тонкие колеи в пыли. Пыль была мягкой, как мука, и поднималась невысоко — лениво, нехотя, будто тоже ещё не проснулась. Саэ крутил педали медленно, без усилий. Ему некуда было спешить.

Саэ размышлял о том, куда поехала бабушка. К кому. Дедушку Митю он помнил слабо, но помнил, как на него смотрела бабушка. Нежно, словно на очень ценное сокровище. С любовью. Но не той любовью, которой она смотрела на Рина и Саэ. Не родительской, а настоящей: той самой — пылкой и яркой.— который Саэ иногда видел в кино, но никогда не думал, что встретит в реальной жизни.

И сейчас, спустя столько лет, она надела своё лучшее платье. Завила волосы. Достала духи. Испекла целую корзину выпечки — не на продажу, не для соседей, а для него. Для дедушки Мити. Который вернулся.

Саэ вдруг почувствовал что-то странное. Не зависть — нет. Скорее, тихое, почти неуловимое удивление. Его бабушка, которая всегда казалась ему просто бабушкой — со своими оладьями, ворчанием про «не сиди допоздна» и бесконечными историями про кабачки, — на самом деле была женщиной. С чувствами. С любовью. С прошлым, о котором она молчала годами. И это открытие было... странным. Не плохим. Просто странным.

Он отвлёкся от мыслей, когда дорога пошла под уклон, а впереди показался знакомый дом — участок дяди Тоши с покосившимся забором, старым гаражом и неизменным мотоциклом у входа. Саэ притормозил, спешился и прислонил велосипед к забору. На участке было тихо — никаких признаков того, что кто-то уже приехал. Ни Бачиры, ни Рина, ни Банни. Только мотоцикл Рюсея, стоявший у гаража, говорил о том, что хозяин на месте.

Саэ уже направился к гаражу, как вдруг услышал музыку. Вернее, не просто музыку — нечто громкое, ритмичное, перемежаемое не менее громким вокалом. Голос был до боли знаком.

— ОНА ЛЮБИТ СВОЕГО БОЙФРЕНДА! — орал Рюсей где-то внутри гаража, и его голос, усиленный, видимо, колонкой, разносился по всему участку. — А ЕЩЁ ОНА ТАЕТ НА МОИХ РУКАХ! МЫ НЕ ЖДЕМ С НЕЙ ХЕППИ ЭНДА . ПРОСТО МЫ ЗАПУТАЛИСЬ В ОБЛАКАХ !

Саэ замер. Он знал эту песню , но почему-тодаже не мог подумать ,что Рюсей будет возиться в гараже под неё. Однако усмешка быстро сошла с лица: музыка была слишком громкой для девяти утра, и Саэ уже собирался зайти в гараж, чтобы попросить Рюсея убавить звук, когда его внимание привлекло нечто другое.

Из-за поленницы, сложенной у стены дома, выглянула знакомая пушистая морда. Люсик. Соседский кот — рыжий, наглый, с белым пятном на груди и вечно прищуренными зелёными глазами. Саэ знал его с детства. Когда-то, ещё совсем мелким, он нашёл этого котёнка у пруда — мокрого, дрожащего, — и притащил домой. Бабушка тогда сказала, что котят выкармливать — целая наука, и отнесла его соседям. Но Люсик, кажется, запомнил Саэ. Он часто приходил к их дому, тёрся о ноги, мурчал. И сейчас, увидев старого знакомого, Саэ не смог устоять.

— Люсик, — позвал он тихо. — Иди сюда.

Кот мяукнул — коротко, требовательно, — и юркнул за поленницу. Саэ, забыв на секунду и про гараж, и про музыку, и про сбор, свернул с дорожки и пошёл за ним. Поленница была высокой, сложенной из старых берёзовых дров, и за ней открывался небольшой закуток — тенистый, прохладный, пахнущий деревом и сухой травой. Люсик уже сидел там, обвив хвостом лапы, и жмурился. Саэ присел на корточки и протянул руку. Кот тут же ткнулся головой в ладонь и замурчал — громко, утробно, как маленький моторчик.

Саэ гладил его и слушал, как где-то за стеной гаража продолжает греметь музыка. А потом музыка стихла. Резко, на полуслове. И вместо неё послышались голоса.

Дядя Тоша появился на пороге гаража, как гроза среди ясного неба, — внезапно, тяжело, с таким выражением лица, какое бывает у человека, который долго терпел и наконец решился. Он был в своём неизменном старом свитере с протёртыми локтями, в рабочих ботинках, которые он ещё не успел снять после утренней смены в магазине, и в его руке была зажата сигарета — незажжённая, он просто держал её по привычке. Настоящий мужик. Из тех, что не говорят лишнего, не рассыпаются в сантиментах и не терпят, когда кто-то — особенно собственный сын — ведёт себя «как баба».

— Рюсей! — гаркнул он, перекрывая музыку.

Рюсей вздрогнул и резко обернулся. Увидев отца, он не выключил колонку — просто сбавил громкость, так что басы продолжали глухо бухать где-то на заднем плане.

— Пап? Ты чего?

— Я чего?! — Тоша шагнул в гараж, и его голос звучал так, что даже старый приёмник на верстаке, казалось, втянул антенну от страха. — Это я у тебя хочу спросить: ты чего?! Девять утра, воскресенье, люди отдыхают! Тётя Вера с соседнего участка прибегала — у неё куры со страху яйца перестали нести! Куры, Рюсей! Ты понимаешь, до чего довёл?!

— Пап, ну это куры! — Рюсей всплеснул руками. — Они от любого шума пугаются! Может, это не я? Может, это гром был? Или трактор?

— Гром в ясном небе?! Трактор в воскресенье?! — Тоша аж задохнулся от возмущения. — Ты меня за идиота держишь?! Я тебя с пелёнок знаю, Рюсей! У тебя на лбу написано, когда ты врёшь! И сейчас у тебя на лбу огромными буквами: «Я ВРУ»!

— Да ничего я не вру! — Рюсей тоже начал заводиться. Его голос стал громче, в нём зазвенели знакомые нотки — те самые, что появлялись всегда, когда он чувствовал, что его загоняют в угол. — Я просто слушал музыку! В гараже! В своём собственном гараже! Я что, теперь даже в своём гараже не могу послушать музыку?!

— В своём гараже ты можешь всё что угодно! Но не в девять утра воскресенья! И не на всю деревню! — Тоша ткнул пальцем в колонку. — Что это вообще за песня?! «Она тает на моих руках»?! Тебе шестнадцать, Рюсей! Какие руки?! Какая «она»?! Ты о чём вообще думаешь?!

— Это метафора! — выкрикнул Рюсей и тут же осёкся, понимая, как глупо это прозвучало.

— Чего?! — Тоша на мгновение даже забыл, что злился. — Какая ещё метафора?! Ты где таких слов набрался?! В своём этом... интернете?!

— Неважно! — Рюсей уже не мог остановиться. Слова, которые он так долго держал в себе, рвались наружу, как вода из прорванной плотины. — Ты всё равно не поймёшь! Ты никогда не понимал! Ты думаешь, я просто ору под музыку и бешу соседей?! А ты хоть раз спросил, что со мной происходит?! Хоть раз поинтересовался, почему я не сплю ночами?! Почему я в шесть утра уже на ногах и гоняю на мотоцикле незнамо где?! Тебе вообще есть дело до меня или только до того, что скажут соседи?!

— Рюсей...

— Нет, дай я скажу! — Он вскочил с ящика, на котором сидел, и теперь стоял напротив отца — взъерошенный, раскрасневшийся, с горящими глазами. — Ты вечно занят! Вечно в магазине! Вечно твердишь «Рюсей, не позорь семью», «Рюсей, веди себя прилично», «Рюсей, не гоняй на мотоцикле»! А ты хоть раз сказал «Рюсей, я тебя люблю»?! Хоть раз обнял просто так, без повода?!

Тоша замер. Его лицо, только что пылавшее гневом, вдруг окаменело. Он смотрел на сына — тяжело, исподлобья, — и в его глазах не было ни растерянности, ни вины. Только суровая, почти солдатская прямота.

— «Я тебя люблю»? — переспросил он, и в его голосе прозвучала насмешка — горькая, но твёрдая. — Ты что, девчонка? Чтобы я тебе в любви признавался?

Рюсей опешил. Он ожидал чего угодно — крика, ругани, может, даже пощёчины. Но не этого. Не этого холодного, презрительного: «Ты что, девчонка?»

Тоша шагнул ближе, и его голос стал жёстким, как наждак.

— Ты мужик или кто? Мужики не ноют. Мужики не требуют, чтобы им говорили «я тебя люблю». Мужики делают дело. Я тебя кормлю, одеваю, даю крышу над головой. Мотоцикл тебе купил, хоть и жалею теперь об этом. Я работаю с утра до ночи, чтобы у тебя всё было. Этого недостаточно? Тебе ещё и сопливые признания нужны?

— Я не это имел в виду! — Рюсею хотелось рвать и метать . Он ненавидел , когда его слова перевирали.

— А что ты имел в виду? — Тоша скрестил руки на груди. — Что ты несчастный? Что тебе трудно? Всем трудно, Рюсей. Жизнь вообще не сахар. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше. Хватит рефлексировать. Хватит жалеть себя. И хватит орать под окнами. Ты мужик. Веди себя соответственно.

В гараже повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Рюсей стоял, опустив руки, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Он хотел ответить. Хотел сказать, что любить — это не слабость. Что чувства — это не «сопли». Что быть мужиком — не значит молчать. Но слова застряли в горле. Отец смотрел на него — не зло, не жестоко, а как-то... устало. Как будто он уже проходил через всё это. Как будто он сам когда-то был таким же — громким, ранимым, — но жизнь выбила из него эту дурь.

— Ладно, — сказал Тоша, отворачиваясь. — Закрыли тему. Музыку убавь, пока соседи полицию не вызвали. И приберись тут. Гараж похож на свинарник.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Его шаги — тяжёлые, размеренные — простучали по гравию и стихли где-то у дома. Рюсей остался один.

Он стоял, глядя в открытую дверь, где за полями поднималось солнце, и чувствовал себя абсолютно, чудовищно одиноким. Не потому что отец ушёл. А потому что он ушёл, так и не услышав. Не поняв. Не попытавшись понять.

— Блядь, — прошептал Рюсей. — Блядь, блядь, блядь.

Он со всей дури пнул перевёрнутый ящик. Тот отлетел к стене и развалился на доски. Стало немного легче. Но только немного.

Он подошёл к колонке, выключил её совсем. Тишина обрушилась на гараж, как лавина. Рюсей стоял в этой тишине и думал о том, что отец, наверное, прав. И одновременно — совершенно не прав. И что с этой двойственностью ему теперь как-то жить.

В гараже повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Рюсей стоял, опустив руки, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Он хотел ответить. Хотел сказать, что любить — это не слабость. Что чувства — это не «сопли». Что быть мужиком — не значит молчать. Но слова застряли в горле. Отец смотрел на него — не зло, не жестоко, а как-то... устало. Как будто он сам когда-то был таким же — громким, ранимым, — но жизнь выбила из него эту дурь.

— Ладно, — сказал Тоша, отворачиваясь. — Закрыли тему. Музыку убавь, пока соседи полицию не вызвали. И приберись тут. Гараж похож на свинарник.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Его шаги — тяжёлые, размеренные — простучали по гравию и стихли где-то у дома. Рюсей остался один.

Он стоял, глядя в открытую дверь, где за полями поднималось солнце, и чувствовал себя абсолютно, чудовищно одиноким. Не потому что отец ушёл. А потому что он ушёл, так и не услышав. Не поняв. Не попытавшись понять.

— Блядь, — прошептал Рюсей. — Блядь, блядь, блядь.

Он со всей дури пнул перевёрнутый ящик. Тот отлетел к стене и развалился на доски. Стало немного легче. Но только немного. Он запустил пятерню в волосы, сжал их до боли и заходил по гаражу — от верстака к мотоциклу, от мотоцикла к двери, — как зверь в клетке. Внутри всё клокотало. Хотелось орать. Хотелось крушить. Хотелось завести мотоцикл и уехать куда глаза глядят, лишь бы не оставаться в этой давящей тишине, пропитанной запахом бензина и отцовского презрения.

— Не будь тряпкой, — прошипел он сам себе, передразнивая отцовскую интонацию. — Веди себя как мужик. Мужики не чувствуют. Молчат, блядь, годами, пока не сдохнут от инфаркта в сорок пять. Отличный план, пап. Просто охуенный.

Он снова пнул что-то — на этот раз подвернулась пустая канистра, и она с грохотом покатилась в угол. Рюсей проводил её взглядом, тяжело дыша. В висках стучало. Мысли путались. Он думал о Саэ. О том, что Саэ бы сейчас сказал: «Ты идиот, но не плохой». Или просто промолчал бы. И это молчание было бы лучше любых слов. Потому что Саэ умел слушать. А отец — нет. Отец никогда не умел.

— Рюсей?

Он резко обернулся. В дверях гаража стоял Банни. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах — в этих светлых, цепких глазах — мелькало что-то похожее на любопытство. Или на удовлетворение. Как будто он только что стал свидетелем чего-то, что подтверждало его собственные выводы.

— Чего тебе? — голос Рюсея прозвучал резче, чем он хотел.

— Ничего. Просто пришёл на сбор ) — Банни оглядел гараж: разбросанные доски, перевёрнутую канистру, общий бардак. — У вас тут... весело.

— Ага. Прям вечеринка. Без тебя.

Банни не отреагировал на колкость. Он прошёл внутрь, аккуратно перешагнув через обломки ящика, и остановился у верстака, напротив Рюсея. Между ними было метра два — расстояние, которое можно было измерить шагами. Но сейчас оно ощущалось как линия фронта.

— Я слышал, как ты ругался с отцом, — сказал Банни. А затем с сарказмом добавил  — Извини, не подслушивал специально. Просто ты орал так, что слышала вся деревня. Даже куры, наверное.

— Смешно. Очень. — Рюсей скрестил руки на груди и закатил глаза. — Тебе чего надо, Банни?

Банни чуть заметно усмехнулся. Усмешка вышла тонкой, как лезвие.

— Ты прав. Я пришёл не просто так. Я хотел поговорить. О Саэ.

— А что о нём говорить? — Рюсей напрягся. При одном упоминании этого имени его сердце забилось быстрее, а кулаки сжались сами собой.

— Я хочу понять. Честно. Без подколов. — Банни поднял руки в примирительном жесте. — Что ты к нему чувствуешь? По-настоящему.

— По-настоящему? — Рюсей горько усмехнулся. — А что, есть «не по-настоящему»? Я его люблю, Банни. Люблю. Это достаточно «по-настоящему» для тебя?

— Слова — это просто слова. Ты их много говоришь.  Но что за этим стоит? Ты вообще думаешь о том, что он чувствует? Или тебе важно только получить своё?

— Что ты несёшь? — Рюсей шагнул вперёд. — Я каждый день думаю о том, что он чувствует! Я с ума схожу, пытаясь понять, как к нему подступиться, чтобы не спугнуть, чтобы не навредить, чтобы...

— Чтобы что? — перебил Банни , его взгляд был скользкий,  словно он игрался  с Рюсеем . — Чтобы затащить его в постель? Ты же этого хочешь, верно? Ты с первого дня на него вешаешься. «Саэнька, Саэнька». Думаешь, я не вижу? Думаешь, он не видит?

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать. — Голос Рюсея стал низким. — То, что между мной и Саэ, — это наше дело.

— Между вами ничего нет. — Банни произнёс это спокойно, почти буднично. Как констатируют факт. — Ты ему не пара. Ты — шум, громкие слова, пустые обещания. А ему нужно другое. Ему нужен покой. Понимание. Кто-то, кто знает его с детства. Кто-то, кто не будет орать под окном, а просто будет рядом. Тихо. Без истерик.

— Кто-то вроде тебя? — Рюсей оскалился. Его неимоверно раздражало поведение Банни ,— Ты это хотел сказать? Что ты — идеальный кандидат? Что ты — тот, кто ему нужен? А ты его спросил? Ты его вообще спрашиваешь, чего он хочет? Или ты просто решаешь за него, манипулируешь, вбиваешь клинья, чтобы он сомневался во мне и доверял тебе? Ты думаешь, я не замечаю? Думаешь, я тупой?

— да ты не просто тупой , ты в добавок ко всему эгоист, — отрезал Банни, и его голос впервые за весь разговор стал жёстким. — Ты думаешь только о себе. О своих чувствах. О своих желаниях. Ты даже с отцом поругался из-за того, что он тебя «не понимает». А ты сам кого-нибудь понимаешь? Ты вообще способен думать не о себе?

— Не смей. — Рюсей шагнул ещё ближе. Теперь их разделяло меньше метра. — Не смей говорить о моём отце.

— А что — правда глаза колет? — Банни не отступил. Он стоял, прямой, спокойный, и это спокойствие бесило Рюсея больше всего. — Ты нестабилен. Ты срываешься на всех подряд. Ты орёшь, крушишь мебель, убегаешь. Ты хоть понимаешь, что Саэ этого боится? Что он не может доверять человеку, который в любую минуту может взорваться?

— Я не взрываюсь! — Рюсей почти кричал. — Я просто... я просто живой! Я чувствую! В отличие от тебя! Ты вообще хоть что-то чувствуешь? Или ты просто просчитываешь ходы, как в шахматах? «Саэ отдалится от Рюсея — это плюс для меня». «Саэ усомнится в нём — я подолью масла в огонь». Ты же именно это делаешь! Ты манипулируешь! И ты называешь это заботой?!

— Я называю это защитой.

— Защитой?! От кого?! От меня?! — Рюсей расхохотался — зло, отрывисто. — Да ты сам для него опаснее, чем я! Я хотя бы честный! Я говорю то, что чувствую! А ты... ты как паук. Плетёшь сети. Ждёшь. А когда он запутается — окажешься рядом и скажешь: «Я же говорил». Ты не защищаешь его. Ты его душишь.

— А ты — нет? — Банни подался вперёд, и теперь они стояли почти вплотную — два разгорячённых, взбешённых парня. — Ты его не душишь своим вниманием? Своими серенадами? Своими вечными «Саэнька, Саэнька»? Ты думаешь, ему это нравится? Ты думаешь, ему нужен этот цирк? Ему нужен покой. А ты — что угодно, но не покой.

— Заткнись. — Голос Рюсея упал до шёпота. Опасного. Того самого, после которого обычно следовал взрыв. — Заткнись, или я за себя не ручаюсь.

— А что ты сделаешь? — Банни даже не моргнул , наоборот снова расплылся в улыбке — Ударишь меня? Докажешь, что я прав? Что ты не контролируешь себя? Давай. Вперёд. Покажи Саэ, какой ты на самом деле.

Рюсей смотрел на него — на это спокойное, почти насмешливое лицо, — и чувствовал, как внутри закипает ярость. Слепая. Дикая. Ему хотелось врезать Банни — не за то, что тот говорил, а за то, что в его словах была доля правды. За то, что он сам боялся этой правды. За то, что он действительно не контролировал себя, действительно срывался, действительно был ураганом, оставляющим руины.

Но он сдержался. Каким-то чудом. Сжал кулаки до белых костяшек, скрипнул зубами и сделал шаг назад.

— Пошёл вон, — сказал он тихо. — Убирайся отсюда.

— Ага,  поплачь )

— Я сказал — вон! — Рюсей схватил с верстака первый попавшийся предмет — кажется, это был гаечный ключ, — и со всей дури швырнул его в стену. Тот с грохотом врезался в металлический шкаф, оставив вмятину. Банни даже не вздрогнул. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Рюсея с выражением холодного превосходства. Как смотрят на ребёнка, устроившего истерику в магазине.

— Ты сам видишь? — тихо спросил он. — Ты сам видишь, что ты делаешь? Вот этого я и боюсь. Вот поэтому я и хочу, чтобы ты держался от Саэ подальше. Потому что рано или поздно ты сорвёшься при нём. И тогда ему будет больно. А я этого не допущу.

— Ты... ты... — Рюсей задыхался. — Ты говоришь о нём так, будто он твоя собственность! Будто ты имеешь на него права! Но ты не имеешь! Он не твой! Он вообще ничей! Он — сам по себе! И он сам решит, с кем ему быть! А ты... ты просто трус! Ты прикрываешься заботой, а на деле просто боишься, что он выберет меня!

Банни побледнел. Впервые за весь разговор его маска дала трещину. Где-то глубоко, под слоем спокойствия и превосходства, мелькнуло что-то другое. Что-то острое. Болезненное.

— ты – просто громкий звук, Рюсей. А звуки стихают.

— пошёл ты нахуй , мразь .

Он вылетел из гаража, даже не обернувшись. Завёл мотоцикл — мотор взревел, как раненый зверь, — и рванул с места, поднимая клубы пыли. Банни остался стоять в гараже. Один. Посреди разгрома.

Он медленно выдохнул и прислонился спиной к верстаку. Его лицо снова стало спокойным — почти. Только пальцы, сжимавшие край стола, слегка дрожали.

— прекрасно ,— тихо сказал он в пустоту. — просто прекрасно

Саэ выждал ещё минуту, прежде чем выйти из-за поленницы. Люсик давно убежал, а сам Саэ всё ещё стоял, прислонившись спиной к тёплым от солнца берёзовым дровам, и переваривал услышанное. Тишина после рёва мотоцикла была почти оглушительной.

Он вошёл в гараж. Банни стоял у верстака, спиной к двери. Плечи напряжены. Поза собранная, но в ней чувствовалась какая-то надломленность — как у человека, который только что вышел из битвы и ещё не знает, победил он или проиграл.

— Ты слышал, — сказал Банни. Не вопрос.

— Слышал.

Банни повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих светлых, всегда таких понимающих глазах — стояло что-то тёмное.

— Я не хотел, чтобы так вышло. Он сам сорвался. Опять. Ты же видел.

Саэ промолчал.

— Я просто пытаюсь тебя защитить, — голос Банни стал мягче. — Ты же видишь, что с ним происходит. Сегодня он швырнул ключ в стену. А завтра? Ты слишком важен для меня, чтобы я стоял в стороне.

— Я не просил тебя стоять в стороне. Я вообще ни о чём тебя не просил.

Банни чуть склонил голову. Его взгляд стал внимательнее, цепче.

— Ты не просил. Но я всё равно рядом. Всегда. — Он шагнул ближе. — Когда ты устанешь от этого хаоса, когда он сорвётся в следующий раз, — я буду здесь. Как был всегда. Помни об этом.

Саэ почувствовал, как внутри что-то сжалось. Слова Банни звучали как обещание. Но почему-то от этого обещания становилось трудно дышать.

— Ты говоришь так, будто ждёшь, что я упаду, — сказал он.

— Я жду, что ты поймёшь, кто тебе на самом деле нужен.

В этот момент дверь гаража распахнулась. На пороге стояли Рин и Бачира. Они замерли, ощутив напряжение. Рин перевёл взгляд с разгрома на бледное лицо Саэ, на застывшего Банни.

— Что здесь произошло? — спросил он.

— Ничего, — отрезал Саэ. — Уже ничего.

— Мы слышали крики, — Бачира переводил взгляд с одного на другого. — Рюсей промчался мимо нас на мотоцикле, даже не остановился. Выглядел так, будто за ним черти гнались. Что случилось?

— Случилось то, что некоторые люди считают себя вправе решать за других! — Саэ говорил резко, отрывисто, и его голос звенел от напряжения. — И указывать, кто кому пара! И лезть в чужие отношения! И...

— Саэ, — перебил его Рин, — остынь. Ты сейчас на эмоциях.

— На эмоциях?! — Саэ резко повернулся к брату, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Ты вообще не участвуешь в этой хрени, Рин! Ты просто сидишь в углу, молчишь и делаешь вид, что всё нормально! А это ненормально! Всё это ненормально!

Рин не шелохнулся. Его лицо оставалось спокойным, почти ледяным, но в глубине бирюзового глаза мелькнула тень — едва заметная, но Саэ её увидел.

— Я не делаю вид, — сказал Рин. — Я наблюдаю. И я вижу больше, чем ты думаешь.

— Наблюдаешь? — Саэ горько усмехнулся. — Ты всегда наблюдаешь! Ты никогда не действуешь! Ты просто стоишь в стороне, пока другие разбираются с проблемами! Пока Банни плетёт свои сети, пока Рюсей сходит с ума, пока я пытаюсь понять, что мне делать, — ты просто смотришь! Ты хоть раз в жизни принимал решение? Хоть раз говорил то, что думаешь? Хоть раз делал что-то, что не было продиктовано твоим вечным «мне всё равно»?!

— Саэ, — голос Рина стал тише, но твёрже, — ты переходишь границы.

— Я перехожу границы?! — Саэ шагнул к брату. — Ты вообще знаешь, что такое границы? Ты хоть раз в жизни пытался их перейти? Или ты просто сидишь в своей скорлупе и боишься высунуться? Боишься, что кто-то увидит тебя настоящего? Боишься, что кто-то поймёт, что тебе не всё равно?

Бачира, стоявший рядом с Рином, чуть подался вперёд, как будто хотел заслонить его собой. Но Рин остановил его — лёгким, почти незаметным движением руки.

— Ты думаешь, что ты один такой? — спросил он. — Что ты один запутался? Один не знаешь, что делать? Один чувствуешь себя лишним? Посмотри вокруг, Саэ. Мы все такие. Просто ты привык быть в центре. Привык, что все крутятся вокруг тебя. Банни, Рюсей, даже я. А теперь, когда всё стало сложно, ты срываешься на первом, кто попался под руку.

— Я срываюсь?! — Саэ почти кричал. — Это вы все срываетесь! Рюсей швыряется инструментами, Банни душит своей заботой, а ты... ты вообще молчишь! Ты как статуя! Как камень! Тебе вообще есть дело до кого-нибудь, кроме себя?!

Рин вздрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Саэ заметил. И Бачира заметил. Он дёрнулся вперёд, но Рин снова его остановил.

— Ты не прав, — сказал Рин. — Ты не прав, и ты сам это знаешь.

— Да что ты?! — Саэ всплеснул руками. — Тогда просвети меня! Что я делаю не так?! Что мы все делаем не так?! Почему мы не можем просто... просто...

Он осёкся. Слова застряли в горле. Вся злость, весь адреналин, всё напряжение последних дней — всё это вдруг схлынуло, оставив после себя только пустоту. Огромную, звенящую пустоту.

— Всё, — сказал он глухо. — Хватит. Мне надоело. Надоели вы все. Надоел Банни с его вечной «заботой». Надоел Рюсей с его истериками. Надоел ты со своим молчанием. Я ухожу.

— Саэ...

— Пошли вы все нахуй.

Он развернулся и вышел из гаража — быстро, не оглядываясь. Через секунду за его спиной хлопнула дверь, и шаги стихли.

В гараже повисла тишина. Густая, вязкая, как кисель. Банни, всё это время стоявший у верстака с каменным лицом, вдруг резко выдохнул, схватил свой рюкзак и, не сказав ни слова, вышел следом. Его шаги были тяжёлыми и быстрыми — он явно не хотел здесь оставаться. Не хотел быть частью этого.

Рин и Бачира остались вдвоём.

Бачира медленно выдохнул и прислонился спиной к верстаку. Его жёлтые пряди, обычно такие яркие и живые, сейчас поникли, а на лице застыло выражение растерянности.

— Что это сейчас было? — спросил он.

— Это была ссора, — ответил Рин. Его голос звучал ровно, но Бачира слишком хорошо его знал, чтобы не заметить, как дрогнули пальцы, сжимавшие край футболки.

— Я понял, что ссора. Но... почему? Из-за чего?

— Из-за всего. — Рин опустился на перевёрнутый ящик — тот самый, что уцелел после разгрома, — и уставился в пол. — Из-за Рюсея. Из-за Банни. Из-за Саэ. Из-за меня. Из-за тебя. Из-за того, что никто из нас не говорит то, что думает. Из-за того, что все копят, копят, копят — а потом взрываются.

Бачира подошёл и сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча. Он не спрашивал разрешения — просто сел, и Рин не отодвинулся.

— Саэ был не прав, — сказал Бачира. — Ну, насчёт тебя. Ты не статуя. И не камень. Ты просто... другой.

— Другой — это плохо?

— Другой — это по-другому. — Бачира чуть улыбнулся. — Ты не орёшь, как Рюсей. Ты не манипулируешь, как Банни. Ты не взрываешься, как Саэ. Ты просто... смотришь. И это иногда страшнее всего. Потому что ты видишь то, чего не видят другие.

Рин поднял голову и посмотрел на Бачиру. Тот сидел, подперев щёку рукой, и его глаза — тёмные, с золотистыми искорками — смотрели прямо на него. Без страха. Без ожиданий.

— Я вижу, — тихо сказал Рин. — Я вижу, что Банни душит Саэ своей заботой. Я вижу, что Саэ это чувствует, но не знает, как вырваться. Я вижу, что Рюсей сходит с ума от любви и от страха, что его не примут. Я вижу, что ты... — он запнулся.

— Что я? — Бачира подался вперёд.

— Что ты единственный, кто не пытается никого изменить. Ты просто... принимаешь. Всех. Такими, какие они есть. И меня тоже.

В гараже стало тихо. Только сверчки за открытой дверью. Только далёкий лай собаки. Только их дыхание — ровное, спокойное, как будто после всего этого хаоса они нашли маленький островок тишины.

— Знаешь, — сказал Бачира, и его голос стал мягче, — я не очень разбираюсь в людях. Я футболист. Я привык, что всё просто: есть мяч, есть ворота, есть команда. Но с тобой... с тобой всё сложнее. И одновременно проще. Ты не требуешь от меня ничего. Ты не ждёшь, что я буду кем-то другим. Ты просто... рядом. И это... — он запнулся, подбирая слово, — это очень ценно.

Рин молчал. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях, и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно оттаивает. То, что он так долго прятал. То, что он сам не хотел признавать.

— Ты тоже, — сказал он наконец. — Ты тоже рядом. И это... непривычно. Но не плохо.

Бачира улыбнулся — не широко, не громко, а как-то очень лично. Как будто эта улыбка предназначалась только Рину и больше никому.

— Значит, мы оба непривычные, — сказал он. — Может, это и хорошо?

— Может.

Они ещё немного посидели в тишине. Потом Бачира встал, отряхнул джинсы и протянул Рину руку.

— Пойдём. Нужно найти Саэ. И Рюсея. И, наверное, даже Банни. Хотя после того, что я сегодня услышал... с Банни будет сложно.

— Ты тоже заметил? — Рин поднял голову.

— Что он манипулирует? — Бачира кивнул. — Да. Я не такой наблюдательный, как ты. Но даже я вижу, что он строит вокруг Саэ какую-то... ловушку. Из заботы. Из страха. Из любви — наверное, он считает это любовью. Но это не любовь. Любовь не душит.

Рин встал. Он смотрел на Бачиру и думал о том, что этот парень — с его дурацкими футбольными историями, с его вечным оптимизмом, с его жёлтыми прядями и неожиданной мудростью — стал для него кем-то гораздо большим, чем просто друг. И это было страшно. Но уже не так страшно, как раньше.

— Ты удивительный, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Бачира и улыбнулся. — Но ты тоже.

****

Поля сменялись перелесками, перелески — снова полями. Саэ не смотрел по сторонам. Он просто крутил педали, быстрее и быстрее, пока лёгкие не начало жечь от напряжения. Ему нужно было уехать. Убежать. Спрятаться. От Банни. От Рина. От Рюсея. От самого себя.

Он не заметил, как дорога кончилась. Вернее, превратилась в едва заметную тропу, а потом и вовсе исчезла в высокой траве. Он бросил велосипед у края поля и пошёл пешком — вглубь, в золотое море колосьев. Трава доходила до пояса, потом до груди. Он шёл и шёл, пока не оказался в самом сердце луга — там, где не было ничего, кроме неба и ветра.

Он упал на землю. Лёг на спину, раскинув руки. Колосья сомкнулись над ним, и теперь он видел только небо — огромное, бескрайнее, равнодушное. Он лежал и смотрел, как плывут облака, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Злость. Обида. Страх. Всё это уходило, растворялось в золотом свете, в шелесте трав, в тишине.

Он не знал, сколько пролежал так. Час? Два? Вечность? Солнце успело перевалить зенит, потом начать клониться к западу. Тени стали длиннее. Свет — мягче.

А потом он услышал шаги.

Тяжёлые. Быстрые. И голос.

— Саэ! Саэнька! Ты здесь?

Рюсей. Он стоял на краю луга и оглядывался по сторонам, приставив ладонь к глазам. Его волосы были растрёпаны, футболка прилипла к телу — видимо, он долго искал. Увидев Саэ, он бросился к нему — не шёл, бежал, спотыкаясь о кочки.

— Ты здесь! — выдохнул он, падая на колени рядом. — Ты цел. Я боялся... я думал... все тебя ищут. Рин места себе не находит. Бачира обзванивает всех. Даже Банни... даже он волнуется. Где ты был? Почему не отвечал на звонки?

— Отстань, — сказал Саэ. Голос прозвучал глухо.

— Отстань?! — Рюсей посмотрел на него, и в его глазах была смесь ярости и облегчения. — Ты пропал на весь день! Я думал, с тобой что-то случилось! Ты вообще понимаешь...

— А ты понимаешь? — Саэ сел и посмотрел на него. — Ты понимаешь, что я сегодня услышал? Как ты ругался с отцом. Как Банни тебя провоцировал. Как ты сорвался и уехал.

Рюсей замер и даже серьёзно спросил .

— ты там был?

— Был. За поленницей. С Люсиком. — Саэ горько усмехнулся. — Я просто хотел погладить кота.

Неожиданно для Саэ Шидо спросил .

— Саэ . Ты веришь в бога ?

— что ? — ну секунду итоши даже опешил от такого вопросу —  да , верю

— ну тогда с богом .

Рюсей  шагнул вперёд — резко, порывисто, — схватил Саэ за плечи и, не дав ни секунды на раздумье, прижался к его губам.

Это был не тот поцелуй, о котором пишут в книгах, — нежный, робкий, полный тихих вопросов и осторожных ответов. Нет. Это был поцелуй-ураган. Поцелуй-наводнение. Поцелуй, в который Рюсей Шидо вложил всё, что копилось в нём с того самого дня, когда он впервые увидел Саэ в магазине отца: всю свою злость, всю свою нежность, весь свой страх, всё своё безумное, невыносимое, всепоглощающее обожание.

Его пальцы впились в плечи Саэ — не грубо, но властно, как будто он боялся, что тот сейчас исчезнет, растворится в закатном свете, как мираж. От него пахло бензином, потом, мятой и чем-то ещё — чем-то тёплым, живым, что бывает только у людей, которые только что пробежали полполя, не чуя под собой ног, потому что где-то там, в золотой траве, лежал самый важный человек в их жизни. Его губы были сухими и горячими, и они двигались с какой-то отчаянной, почти яростной настойчивостью — как будто он пытался сказать без слов всё то, что никогда не умел выразить иначе.

Саэ замер. Нет, не замер — его словно выдернули из реальности. В одну секунду мир сузился до одной-единственной точки: тепло чужих губ, тяжесть чужих рук на плечах, запах бензина и мяты, забивающий все остальные запахи. Его сердце — обычно такое ровное, такое послушное — сорвалось с ритма и понеслось вскачь, как испуганная лошадь. В голове не было ни одной мысли. Вообще. Только белый шум. Только оглушительная, звенящая пустота. Только ощущение, что он падает — с огромной высоты, — и не может остановиться.

Губы Рюсея стали настойчивее. Он чуть наклонил голову, меняя угол, и поцелуй стал глубже — не требовательным, но уверенным. Таким, который не спрашивает разрешения, а даёт обещание. И в этом обещании было всё: «я ждал», «я боялся», «я никогда не отпущу», «ты самый важный человек в моей жизни, и я не могу больше молчать».

Саэ чувствовал, как внутри что-то рушится. Стена. Та самая, которую он строил годами, — кирпичик за кирпичиком, слово за словом: «мне никто не нужен», «я не такой», «это всё не для меня». Она дала трещину. Огромную. И сквозь эту трещину хлынуло что-то горячее, что-то, чему он так долго отказывал в праве на существование. Ему хотелось оттолкнуть. И ему хотелось ответить. Он не делал ни того, ни другого. Он просто стоял — ошеломлённый, парализованный, — и позволял Рюсею целовать себя.

А потом — страх. Он пришёл не сразу. Сначала было тепло. Потом — удивление. А потом — ледяная волна, поднимающаяся откуда-то из живота: что он делает? что я делаю? что мы делаем? И Саэ упёрся ладонями в грудь Рюсея — туда, где под влажной от пота футболкой бешено колотилось сердце, — и оттолкнул. Не грубо. Но твёрдо. Разрывая поцелуй, как рвут нитку, — резко, одним движением.

Они оба тяжело дышали. Глаза Рюсея горели — в них был и восторг, и страх, и что-то ещё, почти дикое. Его губы припухли и чуть покраснели. Он смотрел на Саэ так, будто только что увидел его впервые — или, наоборот, увидел тем самым взглядом, которым смотрел всегда, но теперь этот взгляд был обнажён до предела. В нём не осталось ни одной защиты. Ни одной маски.

— Саэ, — выдохнул он, и его голос дрожал — нет, не от страха, от переполнявших его чувств. — Саэ. Саэнька. Звёздный мой. Я...

— Не надо, — перебил Саэ. Его собственный голос прозвучал глухо, чужим. — Не сейчас. Я... я не могу. Я не готов.

— Я знаю. — Рюсей не отвёл взгляда. — Я знаю, что не готов. Но я ждал. Я ждал всё это время. Я ждал, пока ты перестанешь бояться. Пока ты перестанешь прятаться. Пока ты посмотришь на меня — не как на стихийное бедствие, не как на проблему, а как на человека, который готов ради тебя на всё.

— Рюсей...

— Нет, дай сказать. — Он всё ещё держал Саэ за плечи, но теперь его пальцы не впивались — они лежали мягко, почти невесомо, будто он боялся спугнуть. — Я знаю, что я не идеален. Я громкий, я навязчивый, я сегодня поругался с отцом, я послал Банни, я наделал кучу ошибок. Но я никогда — слышишь, никогда — не врал тебе. Каждое моё слово — правда. Каждая дурацкая шутка. Каждая роза. Каждая серенада. Это всё — правда. Моя правда. И если ты сейчас скажешь мне уйти — я уйду. Клянусь. Я уйду и больше никогда не потревожу тебя. Но если ты не скажешь... если ты промолчишь...

Он осёкся. Его голос сорвался. Он смотрел на Саэ — и в его глазах стояли слёзы. Не пролитые, но очень близко. Рюсей Шидо, который никогда не плакал, который всегда был громче всех, который прятал любую боль за ухмылкой и дурацкими шутками, — сейчас он стоял и смотрел на Саэ так, будто от его следующих слов зависела вся его жизнь.

Саэ молчал. Он не мог говорить. Горло перехватило, как петлёй. Внутри всё дрожало. Он не ответил на поцелуй. Не сказал «да». Но он и не сказал «нет». И это — это было всем.

Рюсей выдохнул — длинно, прерывисто, — и вдруг, без предупреждения, порывисто обнял Саэ. Не для поцелуя. Просто чтобы прижать к себе. Чтобы почувствовать, что он здесь. Что он настоящий. Что он не исчез.

— Спасибо, — прошептал он куда-то в макушку Саэ. — За то, что ты есть. За то, что ты здесь. За то, что не уходишь.

Саэ не ответил. Но и не отодвинулся.

Они стояли так — в золотом свете заката, посреди бескрайнего луга, — и мир вокруг них замер. Не было ни аномалии, ни тайн, ни ссор, ни ревности. Только они. Только тишина. И только сердце, которое всё ещё колотилось где-то в горле.

— Поехали домой? — тихо спросил Рюсей, не разжимая объятий.

— Поехали, — ответил Саэ.

****

Они вернулись в деревню, когда солнце уже почти село. Мотоцикл Рюсея стоял там же, где он его оставил, — у гаража. Саэ сел сзади, и всю дорогу они молчали. Но это молчание было другим — не напряжённым, не холодным. Скорее, задумчивым. Как будто оба переваривали то, что случилось.

У дома их встретил Рин. Он стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и его лицо было непривычно встревоженным.

— Саэ, — сказал он, когда брат слез с мотоцикла. — Я хотел извиниться. За то, что было в гараже. Я не должен был...

— Не сейчас, — перебил Саэ. — Я не хочу об этом говорить.

— Но...

— Рин. — Саэ впервые за весь день посмотрел брату прямо в глаза. — Я знаю, что ты хочешь сказать. И я... я не злюсь. Просто я устал. Давай завтра.

Рин помолчал. Потом кивнул.

— Завтра.

Саэ поднялся на чердак. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. В голове всё ещё звенело. На губах всё ещё чувствовался отпечаток того поцелуя — лёгкий, почти невесомый, но почему-то самый настоящий из всего, что с ним случалось.

Он не ответил. Но и не оттолкнул. И это — пока что — было всем.

А за окном сгущались сумерки. Лето продолжалось. И до полнолуния оставалось три дня.