глава 22
Прошла неделя. Семь дней, которые Рюсей Шидо мог бы описать одним словом — «американские горки». Или двумя. Или тремя — «американские горки в аду». Потому что, с одной стороны, всё было хорошо. Даже отлично. Саэ больше не шарахался от него как от прокажённого. Саэ позволял сидеть рядом на сборах в гараже. Саэ отвечал на сообщения — пусть односложно, пусть с вечным «заткнись», но отвечал. А однажды, когда Рюсей притащил ему букет пионов (не ворованных, а честно купленных в соседнем городке, потому что в отцовском магазине цветов отродясь не водилось), Саэ не сказал «убери». Он просто взял букет, поставил в вазу и пробормотал что-то похожее на «спасибо». Бабушка, кстати, оценила пионы куда громче — она ахала над ними полчаса, назвала Рюсея «душкой» и тут же поставила цветы на самое видное место в гостиной. Рюсей тогда просиял так, что, казалось, его улыбку было видно из космоса.
Но было и кое-что другое. Кое-что, что зудело на задворках сознания, как комар в ночи. Что-то неуловимое. Что-то, чего Рюсей никак не мог сформулировать, но чувствовал всей кожей.
Странность номер один: Банни. Этот парень в последнее время вёл себя... подозрительно. Нет, внешне всё было нормально. Он по-прежнему приходил на сборы, по-прежнему чертил карты, по-прежнему говорил спокойным, рассудительным голосом. Но что-то изменилось. Он стал больше времени проводить с Саэ. Они гуляли вдвоём. Сидели на крыльце. О чём-то разговаривали вполголоса. И когда Банни смотрел на Рюсея, в его глазах мелькало что-то такое... что-то, от чего Рюсею хотелось то ли врезать ему, то ли спросить: «Чего ты лыбишься, а?»
Он не спрашивал. Потому что спросить — значило признать, что его это задевает. А Рюсей Шидо не задевался. Он был выше этого. Он был уверен в себе. Почти.
Странность номер два: Саэ. Вот тут всё было сложнее. Саэ был... Саэ. Красивый. Горячий. Шикарный. Идеальный. У Рюсея просто не хватало слов, чтобы описать, насколько Саэ был секс-символом. Каждое его движение — то, как он поправлял прядь, спадающую на глаза; то, как он хмурился, глядя в телескоп; то, как он пил чай, обхватывая кружку длинными пальцами, — всё это вызывало у Рюсея желание немедленно жениться. Или как минимум поцеловать. Но с этим были проблемы. Во-первых, Саэ всё ещё не был готов. Во-вторых, Рюсей дал себе слово, что следующий раз, когда он попытается, — это будет идеально. Без пьяных серенад. Без дурацких шуток про пекарей. Идеально.
Но было и «в-третьих». Саэ вёл себя странно. Не с ним — с Банни. Рюсей не сразу это заметил, но когда заметил — уже не мог не замечать. Саэ, общаясь с Банни, становился каким-то... неестественным. Как будто каждое слово, которое он произносил, было заранее продумано. Как будто он играл роль. Рюсей не мог понять, почему ему так кажется, — он вообще не шибко разбирался в людях. Но интуиция, его верная спутница во всех безумствах, нашёптывала: «Здесь что-то не так».
С одной стороны, Саэ стал больше доверять Банни. С другой — это доверие выглядело каким-то... механическим. Словно Саэ специально заставлял себя быть ближе к старому другу. Но зачем? И почему? Рюсей не знал. А спросить не решался — потому что все остальные, казалось, ничего не замечали. Бачира и Рин были заняты своими делами (кстати, об этом позже). Банни был сама невинность. А Саэ... Саэ был Саэ. И если Рюсей начнёт задавать вопросы, он будет выглядеть как ревнивый придурок. Каковым он, собственно, и являлся, но признавать это не хотелось.
Всю эту хрень он обдумывал вечером пятницы, лёжа на кровати и глядя в потолок. В голове крутился разговор с отцом, который состоялся днём.
Дядя Тоша был в лирическом настроении — то ли погода повлияла, то ли просто накатило. Он сидел на крыльце, чинил старый приёмник и вдруг, ни с того ни с сего, начал рассказывать историю их первой встречи с мамой Рюсея. Рюсей слышал эту историю миллион раз. Он знал её наизусть. Знал, как отец увидел маму на танцах в сельском клубе. Как подошёл к ней, а она его отшила. Как он пытался ухаживать — цветы, конфеты, билеты в кино, — а она всё равно говорила «нет». Как он отчаялся, но не сдался. Как однажды просто пришёл к ней с букетом ромашек (не роз, а именно ромашек — потому что она как-то обмолвилась, что любит полевые цветы) и сказал: «Я не уйду, пока ты мне не скажешь, что я тебе хотя бы не противен». И она рассмеялась. И сказала: «Ты мне не противен». И это было началом.
— Понимаешь, сынок, — сказал тогда отец, откладывая приёмник, — женщина — она как крепость. Штурмом не взять. Осадой — можно, но долго. А ключ — он в мелочах. В том, что ты помнишь, какие цветы она любит. В том, что ты слушаешь, когда она говорит. Настоящая любовь — она не в громких словах. Она в тихих поступках.
Рюсей тогда отшутился — как всегда. Но вечером, лёжа в кровати, он вдруг понял: отец был прав. Он, Рюсей, всё делал неправильно. Он орал под окнами. Дарил розы, которые стащил у соседки. Пел серенады, будучи пьяным в стельку. Вёл себя как павлин в брачный период. А нужно было — иначе. Тихо. Внимательно. Помнить мелочи. Не давить.
И тогда у него в голове начал формироваться план.
Первый поцелуй.
Он должен быть идеальным. Не пьяным. Не спонтанным. Не под дурацкую песню. А таким, чтобы Саэ запомнил его на всю жизнь. Чтобы он не смог сказать «это было ошибкой». Чтобы он — хотя бы на секунду — потерял голову. Рюсей перебрал в уме десяток вариантов. Поле под звёздами? Красиво, но уже было. У пруда на закате? Романтично, но банально. На чердаке, когда Саэ смотрит в телескоп? Рискованно — Саэ может стукнуть его окуляром. Взвесив все «за» и «против», Рюсей решил пока повременить. План требовал доработки. Но он не отказывался от идеи. Ни в коем случае. Он просто взял паузу. Чтобы подготовиться. Чтобы всё было идеально.
А пока — он продолжал подкатывать. В умеренных дозах. Без фанатизма.
На следующий день после разговора с отцом он купил пионы. Они были огромными, розовыми и пахли так, что голова кружилась. Он притащил их к дому Саэ, и бабушка, увидев букет, всплеснула руками:
— Господи, Рюсей! Это ж какие красавцы! Саэ, ты посмотри, что твой парень принёс!
— Он мне не парень, — донеслось с лестницы.
— Конечно, не парень, — подмигнул Рюсей бабушке. — Я просто друг. Который приносит пионы. И розы. И зажигалки. И серенады поёт. Обычное дружеское поведение.
Бабушка рассмеялась и пошла искать вазу. Саэ спустился, взял букет, посмотрел на него и сказал:
— Пионы. Красивые.
— Ты сказал, что они красивые! — Рюсей просиял. — Это прогресс! В прошлый раз ты сказал «терпимо». А теперь — «красивые». Я иду в гору!
— Ты идёшь нахер, — ответил Саэ, но без злобы. И даже — Рюсей готов был поклясться — уголки его губ дрогнули.
Кстати, о цветах. На следующий день в их доме — в доме Рюсея — тоже появился букет. Точнее, не совсем букет. Небольшой, но очень аккуратный свёрток из полевых ромашек и васильков, перевязанный бечёвкой. Он лежал на крыльце, когда Рюсей вышел утром завести мотоцикл. Сначала он подумал, что это какая-то ошибка. Кому могло прийти в голову дарить цветы ему? Но потом он заметил записку, прикреплённую к бечёвке. Почерк был незнакомым — мелкий, убористый, но старательный: «Спасибо за компанию. Прогулка была отличной».
Рюсей нахмурился, перевернул записку — ничего больше. Ни подписи, ни намёка. Он уже собирался выбросить это из головы, когда из дома вышел отец с неизменной сигаретой за ухом.
— А, — сказал дядя Тоша, увидев цветы. — Это Бачира вчера принёс. Он заходил вечером, сказал, гулял с каким-то другом. Видимо, другу цветы не понравились, раз он их здесь оставил.
— Или наоборот, — пробормотал Рюсей, и тут до него дошло. Бачира гулял с другом. С каким другом? С Рином. Рин подарил Бачире цветы. А Бачира, как истинный романтик, притащил их домой и оставил на самом видном месте. Рюсей усмехнулся. Его кузен был влюблён по уши, и это было... мило. Даже трогательно. Рюсей решил не палить родственника. Пусть у Рина будет свой маленький секрет. В конце концов, не ему, Рюсею, учить других скрывать симпатию. Он сам-то скрывал её из рук вон плохо.
****
Суббота началась с того, что Саэ сам предложил съездить на заброшенную дачу. Рюсей, услышав это, едва не поперхнулся чаем.
— На дачу? — переспросил он. — Мы ж там уже были. Или ты соскучился по нашему первому свиданию?
— Это не было свиданием, — ответил Саэ.
— Для тебя — не было. Для меня — очень даже. У меня там до сих пор бабочки в животе. И призраки на чердаке.
— Там нет призраков. Там есть подвал.
— Подвал? — Рюсей нахмурился. — Мы не проверяли подвал.
— Именно. Я перечитал дневник. Там есть упоминание о подвале. Возможно, мы что-то упустили.
Рюсей отставил чашку и посмотрел на Саэ долгим, изучающим взглядом. Тот сидел напротив, за кухонным столом, и его лицо было, как всегда, непроницаемым. Но в голосе — в интонациях — было что-то новое. Что-то, похожее на азарт. Настоящий, живой азарт, который Рюсей раньше видел только тогда, когда Саэ говорил о звёздах. И это было... горячо. Очень горячо. Рюсей сглотнул и постарался не думать о том, как идёт Саэ эта сосредоточенность.
— Ладно, — сказал он. — Поехали. Но если там опять что-то грохнет, я первый сматываюсь.
— Ты никогда не сматываешься первым.
— Ну да. Но я хотя бы попытаюсь.
Они сели на мотоцикл и поехали. Дорога была знакомой — Рюсей уже выучил каждый поворот, каждую яму, — и ветер, как всегда, трепал волосы и бил в лицо. Саэ сидел сзади и держался за его куртку. Без напоминаний. Машинально. И от этого — от этого простого, почти незаметного жеста — у Рюсея внутри всё пело. Он был счастлив. По-настоящему. Вот так, на мотоцикле, с Саэ за спиной, под бескрайним летним небом. Что ещё нужно для счастья? Ну, разве что поцелуй. Но с этим — позже.
Дача встретила их всё той же тишиной и запустением. Старые стены, пыль, паутина. Но в этот раз что-то было по-другому. Рюсей почувствовал это сразу, как только они вошли внутрь. Запах. Не пыли — чего-то другого. Табака? Кофе? И ещё — едва уловимый запах одеколона. Здесь кто-то был. И, возможно, был прямо сейчас.
Они обыскали первый этаж — ничего. Поднялись на второй — ничего. Подвал, о котором говорилось в дневнике, нашёлся под кухней. Тяжёлая деревянная крышка, вмонтированная в пол. Они подняли её и спустились вниз. Но подвал был пуст. Только старые банки, ржавый инструмент и пыль. Ни приборов, ни карт, ни зелёных огоньков.
— Ничего, — разочарованно сказал Рюсей. — Только мышиный помёт и разочарование.
— Подожди. — Саэ осматривал стены с фонариком. — Здесь что-то есть. Смотри.
Он указал на едва заметную царапину на стене — свежую, явно оставленную чем-то острым. Рядом с царапиной, на земляном полу, были следы. Не старые, не мышиные — человеческие. Кто-то был здесь. Недавно.
— Наш наблюдатель? — предположил Саэ.
— Или тот, кто оставил дневник. Или ещё кто-то. Чёрт, тут целая толпа шпионов, а мы как два дурака с фонариками.
Они выбрались из подвала и решили осмотреть окрестности. Дача стояла на отшибе, окружённая старым садом и зарослями дикой малины. За садом начинался лес — густой, тёмный, полный тайн. Они обошли дом, заглянули в сарай, проверили чердак. Никого.
— Может, зря приехали, — сказал Рюсей, когда они вернулись на второй этаж и уселись на широкий подоконник, выходящий на закат.
— Не зря. Мы нашли следы. Это уже что-то.
— Это почти ничего.
— Почти — не считается.
Рюсей усмехнулся. Саэ сидел рядом с ним — плечо к плечу, — и заходящее солнце заливало его лицо золотом. Рюсей смотрел на него и думал: «Вот он. Самый красивый человек в мире. Сидит со мной на подоконнике заброшенной дачи. И, кажется, ему это нравится. Или нет. Никогда не угадаешь». Но ему хотелось думать, что нравится. Что Саэ здесь — не только ради расследования. Что он тоже чувствует это тепло между ними. Это электричество. Это «почти», которое висело в воздухе.
— Саэ, — позвал он.
— Что?
— Я хотел сказать... — Рюсей запнулся. Слова, которые он репетировал в голове, вдруг показались ему глупыми. Но он всё равно сказал: — Ты красивый. Я знаю, что ты это ненавидишь. Но это правда. Особенно сейчас. На закате.
Саэ повернулся к нему. Его бирюзовые глаза были спокойны, но в них — Рюсей мог поклясться — что-то дрогнуло. Что-то, что он не успел спрятать.
— Ты опять, — сказал он.
— Опять. И снова. И каждый раз.
— Ты не устанешь?
— Никогда.
Саэ покачал головой, но не отодвинулся. И это было важно. Очень важно. Рюсей уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё — может быть, даже рискнуть и сократить дистанцию, — но в этот момент за их спинами раздался звук. Шаги. Тяжёлые, медленные, чужие.
Они обернулись одновременно. На пороге комнаты, там, где лестница уходила вниз, стоял человек. Высокий, худой, в тёмном плаще, который казался слишком тяжёлым для лета. Капюшон был откинут, и в угасающем свете заката Рюсей увидел его лицо — бледное, измождённое, с глубокими тенями под глазами и короткой седой бородой. На виске — шрам. Не страшный, но заметный. Человек выглядел так, будто не спал несколько суток. Но его глаза — тёмные, цепкие — смотрели на них с интересом, смешанным с усталостью.
— Вы, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как из бочки. — Я знал, что кто-то сюда приходит. Но не думал, что это подростки.
Рюсей мгновенно вскочил, инстинктивно заслоняя Саэ. Рука сама потянулась к карману, где лежала монтировка. Но монтировки в кармане не было — он оставил её в мотоцикле.
— А вы кто, блядь, такой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Человек усмехнулся — устало, но без враждебности.
— Меня зовут Виктор. Я учёный. Геофизик. А вы, судя по всему, те самые подростки, которые стащили мой дневник.
Саэ и Рюсей переглянулись. Вот это поворот.
— Мы не крали, — сказал Саэ. Его голос звучал ровно, но Рюсей заметил, как он напрягся. — Мы нашли. В этом доме.
— Это мой дом, — ответил Виктор. — Ну, временный. Я живу здесь, когда приезжаю. А приезжаю я часто. Слишком часто.
— Так это ваш дневник? — уточнил Рюсей. — И карта? И приборы в колодце?
Виктор нахмурился.
— Приборы? Какие приборы?
— В колодце. И в доте. И в карьере. Маленькие такие, с зелёными огоньками. Мы думали, это вы установили.
Виктор долго смотрел на них. Потом медленно опустился на старый ящик у стены — видимо, это заменяло ему стул. Достал из кармана помятую пачку сигарет, закурил. Руки у него дрожали — то ли от усталости, то ли от волнения.
— Я не устанавливал приборы, — сказал он. — Я их нашёл. Так же, как вы. Полгода назад. И с тех пор пытаюсь понять, кто это сделал и зачем.
— Погодите, — Рюсей нахмурился. — Вы хотите сказать, что тут есть кто-то ещё? Кто-то, кто следит за аномалией?
— Да. И этот кто-то — не я. Я такой же исследователь, как и вы. Только я начал раньше. — Виктор затянулся и выпустил дым в потолок. — Три года назад я обнаружил в этом районе магнитную аномалию. Слабую, но стабильную. Она не была похожа ни на что из того, с чем я сталкивался. Я приехал сюда, чтобы изучить её. Но когда я начал копать — в прямом и переносном смысле, — я понял, что опоздал. Кто-то уже был здесь до меня. Кто-то установил оборудование. Кто-то следит за аномалией. Но кто — я не знаю до сих пор.
— И давно вы здесь? — спросил Саэ.
— Около года. Я приезжаю на несколько недель, потом уезжаю, потом снова возвращаюсь. Живу здесь, на даче. Изучаю записи. Пытаюсь понять. — Он кивнул на дневник, который Саэ держал в руках. — Это мой полевой журнал. Я записывал туда всё, что находил. Но потом вы его стащили, и мне пришлось начинать заново.
— Мы хотели разобраться, — сказал Саэ. — Мы живём в этой деревне. Мы имеем право знать, что здесь происходит.
— Имеете, — согласился Виктор. — Но знание — опасная штука. Особенно когда не знаешь, с чем имеешь дело. А я до сих пор не знаю. Я только знаю, что под землёй, на глубине ста метров, находится что-то, что пульсирует в такт лунному циклу. Что-то живое. Или почти живое. И что есть люди — я не знаю кто, — которые за этим следят.
— Может, государство? — предположил Рюсей. — Секретные службы? Шпионы?
— Может, и государство. А может, что-то другое. Что-то, о чём мы даже не догадываемся. — Виктор посмотрел на них долгим, изучающим взглядом. — Вы нашли кристалл?
— Кристалл? — переспросил Рюсей. — Какой кристалл?
— Значит, не нашли. — Виктор вздохнул. — Это хорошо. Или плохо. Я не знаю.
Он замолчал, глядя в окно на закат. Рюсей переглянулся с Саэ. В голове у него была полная каша. Учёный, который ничего не знает. Приборы, которые установил кто-то другой. Кристалл, который они не нашли. Всё это было похоже на детектив, только без ответов. И это бесило.
— Послушайте, — сказал он. — Мы не учёные. Мы просто ребята, которые живут в этой деревне. Но мы хотим помочь. Если кто-то следит за аномалией, если кто-то установил эти приборы — мы должны узнать кто. Это наша земля. Наш дом.
Виктор долго смотрел на него. Потом медленно кивнул:
— Хорошо. Я расскажу вам всё, что знаю. Но учтите: это может быть опасно. Очень опасно.
— Мы не боимся, — сказал Рюсей.
— Я боюсь, — возразил Саэ. — Но это не имеет значения.
Рюсей улыбнулся — широко, во весь рот:
— Вот за это я тебя и люблю.
— Заткнись, — ответил Саэ.
Но в его голосе не было злобы. Только привычное, почти уютное ворчание. И это было лучше любых признаний.
Они проговорили с Виктором почти два часа. Он рассказал им всё, что знал сам: о магнитной аномалии, о том, как она пульсирует в такт лунному циклу, о трёх точках, которые образовывали треугольник, о том, что где-то под землёй находится основной источник — возможно, кристалл, — который реагирует на людей. Он показал им свои расчёты, графики, спутниковые снимки. Всё было сложно. Непонятно. Но Саэ слушал — внимательно, не перебивая, — и Рюсей видел, как в его глазах загорается тот самый огонь. Огонь исследователя. Огонь человека, который нашёл новую звезду.
Когда они наконец вышли из дачи, уже стемнело. Луна ещё не взошла, но звёзды были яркими. Рюсей завёл мотоцикл, Саэ сел сзади. Всю обратную дорогу они молчали. Каждый думал о своём.
Рюсей проводил Саэ до дома и уже собирался ехать к себе, когда заметил, что у калитки стоит Банни. Он ждал Саэ. Рюсей хотел подойти, поздороваться — или, может быть, остаться и послушать, о чём они будут говорить, — но что-то его остановило. Какое-то странное чувство — смесь любопытства и тревоги. Он отошёл за угол дома и затаился в тени. Подслушивать было стыдно, но он должен был знать. Должен был понять, что между ними происходит.
— Ты ездил с ним, — сказал Банни. Это был не вопрос. Утверждение.
— Да. На дачу.
— И что вы там делали?
— Искали кое-что. Подвал. Следы. — Саэ помолчал. — Мы нашли учёного. Того, кто оставил дневник. Он рассказал нам много нового.
— Учёного? — Банни приподнял бровь. — И что он говорит?
— Что аномалия существует. Что кто-то следит за ней. Но кто — он сам не знает. Приборы в колодце установил не он. Кто-то другой. Кто-то, о ком мы ничего не знаем.
Банни долго молчал. Рюсей, стоя в тени, видел его лицо — в свете уличного фонаря оно казалось бледным, почти восковым.
— Значит, вы теперь вместе работаете? — спросил он наконец. — Ты и Шидо?
— Мы все вместе, — ответил Саэ. — Ты, я, он, Рин, Бачира. Команда. «Аномалия». Помнишь?
— Помню. — Банни усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Просто иногда мне кажется, что в этой команде я — лишний. Что вы двое... у вас своё дело. Свой секрет. А я просто... рядом. Как мебель.
— Это не так, — сказал Саэ. Голос его прозвучал ровно, но Рюсей уловил в нём что-то странное. Как будто Саэ тщательно подбирал слова. Как будто он не говорил — он читал по сценарию. — Ты важен. Для всех нас.
— Для всех, — повторил Банни. — Но не для тебя.
Пауза. Тишина. Где-то далеко залаяла собака.
— Ты мой друг, — сказал Саэ. — Ты был им всегда. И останешься. Что бы ни случилось.
— Друг, — Банни кивнул. — Да. Конечно. Друг.
Он развернулся и, не сказав больше ни слова, ушёл в темноту. Саэ постоял ещё минуту, глядя ему вслед, а потом вошёл в дом.
Рюсей остался в тени. Его сердце колотилось где-то в горле. Он многого не понял из этого разговора, но одно уловил чётко: Саэ что-то скрывает. От Банни. От него. Ото всех. И это что-то — не про аномалию. Это что-то личное. Что-то, что Саэ прячет за своими холодными глазами и ровным голосом.
«Что ты задумал, Саэнька?» — подумал Рюсей.
Он завёл мотоцикл и поехал домой. Впереди было полнолуние. До него оставалось три дня. И Рюсей знал: эти три дня изменят всё.