глава 19
Утро субботы встретило деревню солнечным ударом. После недавней грозы воздух стал кристально-прозрачным, будто кто-то протёр небо мокрой тряпкой, и теперь оно сияло голубизной, от которой резало глаза. Птицы орали как оглашенные, кузнечики стрекотали в траве, и где-то на околице мычала корова — протяжно, с чувством, будто жаловалась на жизнь.
Рюсей Шидо проснулся с твёрдым намерением. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Намерение было простым и одновременно грандиозным: украсть Саэ. На весь день. Чтобы только они вдвоём. Никакого Банни с его ревнивыми взглядами, никакого Бачиры с его футбольными байками, никакого Рина с его молчаливым осуждением. Только он и Саэ. Поле. Небо. Мотоцикл. Ветер.
Он сел на кровати и потянулся. В зеркале напротив отразился парень с растрёпанными волосами, розовыми глазами и выражением лица, которое колебалось между «я — гений» и «я сейчас что-то испорчу». Он подмигнул отражению, натянул футболку, схватил куртку и вышел.
Отец уже был в магазине — суббота, самый хлебный день. На столе сиротливо стояла тарелка с остывшей яичницей и записка: «Вернусь к вечеру. Не сожги дом». Рюсей хмыкнул, съел яичницу стоя, даже не разогревая, и выскочил на улицу.
Мотоцикл ждал его у крыльца — верный, блестящий на солнце, как преданный пёс. Рюсей похлопал его по сиденью.
— Сегодня важный день, старик. Я собираюсь сделать всё правильно. Без косяков. Ты со мной?
Мотоцикл, разумеется, не ответил. Но когда Рюсей завёл мотор, тот заурчал особенно довольно.
До дома Саэ он домчал за считанные минуты. Калитка была открыта — бабушка, наверное, уже ушла по своим делам, — но Рюсей, верный себе, проигнорировал её. Он оставил мотоцикл у забора и полез на яблоню. Ветка скрипнула, но выдержала. Он постучал в стекло.
Саэ открыл окно и посмотрел на него с тем самым выражением, которое Рюсей знал наизусть: смесь раздражения, усталости и — он надеялся — тени чего-то более тёплого.
— Ты опять через дерево, — констатировал Саэ.
— Традиция. Нельзя нарушать традиции. — Рюсей забросил ногу на подоконник и, не спрашивая, проскользнул в комнату. — Доброе утро, звёздный. Как спалось?
— Нормально. До того, как ты начал ломиться в окно.
— Я не ломился. Я аккуратно постучал. Три раза. Как пароль.
— Это не пароль. Это раздражающий стук.
— Значит, пароль работает. — Рюсей оглядел чердак. Роза всё ещё стояла на столе — теперь уже совсем мёртвая, но стакан был полон свежей воды. Он заметил это и улыбнулся про себя, но ничего не сказал. — Слушай, Саэнька, у меня предложение.
— Опять?
— На этот раз — хорошее. Без шуток. Почти. — Он сунул руки в карманы и принял самый серьёзный вид, на который был способен. — Я хочу украсть тебя на целый день. Только ты и я. Поле. Мотоцикл. Никаких карт, никаких колодцев, никаких приборов. Просто лето. Просто мы.
Саэ посмотрел на него долгим взглядом. Его бирюзовые глаза были непроницаемы, но Рюсей заметил, как чуть дрогнули ресницы.
— Зачем? — спросил Саэ.
— Потому что я хочу побыть с тобой вдвоём. Без всех. Без фона. Просто вдвоём. Это так сложно?
— С тобой — да.
— О, Саэнька, ты делаешь мне комплименты. — Рюсей прижал руку к сердцу. — «С тобой сложно» — это почти «ты заставляешь меня думать». А «ты заставляешь меня думать» — это полшага до «ты мне небезразличен». Я считаю.
— Не считай.
— Поздно. Я веду статистику. И по статистике — ты согласишься.
Саэ вздохнул. Потом взял со стула ветровку и направился к лестнице.
— Дай мне пять минут.
— Ты согласился! — Рюсей просиял так, что, казалось, чердак стал светлее. — Я знал! Я знал, что ты не устоишь перед моим обаянием!
— Я просто хочу, чтобы ты отстал. Хотя бы на день.
— Врёшь. Но я принимаю эту ложь. Она мне льстит.
Через десять минут они уже мчались по просёлочной дороге. Ветер бил в лицо, поля расстилались по обе стороны — золотые, зелёные, бескрайние, — и небо над ними было огромным, как океан. Саэ сидел сзади и держался за куртку Рюсея — без напоминаний, машинально, как будто так было нужно. Рюсей чувствовал его пальцы на своей спине и улыбался.
— Куда мы едем? — спросил Саэ, перекрикивая ветер.
— Подальше! Туда, где никого нет!
— Ты это уже говорил! В прошлый раз!
— В прошлый раз всё пошло не по плану! В этот раз — по-другому! Обещаю!
Саэ не ответил, но его пальцы сжали куртку чуть крепче.
Они выехали за пределы знакомых мест — туда, где поля сменялись перелесками, а перелески — снова полями. Дорога стала уже, асфальт сменился грунтовкой, грунтовка — травой. В воздухе пахло мёдом и полынью, и где-то высоко в небе парил ястреб.
Рюсей прибавил газу. Мотоцикл взревел, и Саэ по инерции качнулся вперёд, прижавшись грудью к его спине. Рюсей почувствовал это — тепло его тела сквозь футболку, его дыхание, — и на секунду закрыл глаза от переполнявшего его чувства.
Он сбросил скорость и остановился у края огромного поля. Это было не то поле, куда они приезжали в прошлый раз, — это было другое, ещё более бескрайнее, с высокой травой, которая колыхалась на ветру, как зелёное море. Вдалеке виднелась рощица, а за ней — ещё поля, и так до самого горизонта.
— Здесь, — сказал Рюсей, глуша мотор. — Смотри, какая красота.
Саэ снял шлем и огляделся. Солнце заливало мир золотом. Ветер шевелил траву, создавая на ней бегущие волны. Пахло летом — настоящим, густым, как мёд.
— Красиво, — признал он.
— Я знал, что тебе понравится. Ты и простор. Ты и небо. Ты и тишина. — Рюсей слез с мотоцикла и раскинул руки. — Тут даже дышится по-другому. Чувствуешь?
— Чувствую.
Они пошли через поле, и высокая трава доставала им до пояса. Ветра почти не было, но воздух был наполнен движением — стрекотали кузнечики, жужжали пчёлы, где-то в рощице перекликались птицы. Рюсей сорвал травинку и сунул в рот. Саэ шёл рядом, молча, но его молчание сегодня было другим — не напряжённым, а спокойным. Умиротворённым.
— О чём думаешь? — спросил Рюсей.
— О том, что здесь хорошо.
— Ого. «Хорошо» — это сильно. От тебя «хорошо» — это как от другого человека «я тебя обожаю». Я запишу.
— Не записывай.
— Уже поздно. — Рюсей похлопал себя по карману, где лежал телефон. — У меня там целый файл. «Цитаты Саэ». Хочешь почитать?
— Нет.
— Там пока только три пункта. «Ты идиот», «Заткнись» и «Терпимо». Но я работаю над расширением.
— Ты невыносим.
— О! Четвёртый пункт! Прямо сейчас добавил.
Саэ покачал головой, но уголки его губ — Рюсей мог поклясться — дрогнули. Почти улыбка. Почти.
Они не заметили, как к рощице подошли другие. Первым их присутствие учуял Рюсей — он услышал далёкий гул мотора, а затем и голоса. Молодые, громкие, бесцеремонные. Он обернулся и увидел, как через поле, прямо по траве, едут мотоциклы. Три, четыре... пять. На каждом — по двое. Подростки. Примерно их возраста. Может, чуть старше.
— Саэ, — тихо позвал он. — У нас гости.
Саэ поднял голову и проследил за его взглядом. Его лицо мгновенно потеряло расслабленность. Он напрягся — Рюсей видел это по плечам, по сжавшимся пальцам. Саэ не любил незнакомцев. Ещё меньше он любил незнакомцев, которые вторгались в его пространство без спроса.
Мотоциклы остановились у края рощицы. Подростки слезли — их было человек шесть, все в кожаных куртках и джинсах, с сигаретами и громкими голосами. Они явно знали, куда ехали, — это было их место. И они явно не ожидали здесь никого встретить.
Первый, кто заметил Рюсея и Саэ, оказался невысоким, но крепким парнем с выбритой головой. Он удивлённо присвистнул, и остальные обернулись.
— О, глядите-ка! — крикнул он. — Тут уже занято!
А затем его лицо расплылось в ухмылке.
— Шидо? Ты, что ли?
Рюсей прищурился, вглядываясь. Что-то знакомое мелькнуло в лице парня — форма носа, манера щуриться, этот голос с хрипотцой, — и он вдруг расхохотался.
— Костян?! — Он шагнул вперёд, и парни обменялись рукопожатием — крепким, мужским, с хлопком по плечу. — Ты какими судьбами?
— Да мы тут каждую субботу тусим! Это наше место. А ты чего здесь забыл? Ты ж вроде в городе был?
— Приехал на лето. К отцу. — Рюсей обернулся к Саэ, который всё ещё стоял поодаль. — Это Костян, мы с ним в одной школе учились, пока я в городе жил. А это, — он махнул рукой в сторону остальных, — видимо, его банда.
— Не банда, а компания, — поправил Костян. — Знакомься: это Лёха, Дэн, Матвей и Сява. Пацаны, это Шидо. Я вам про него рассказывал — тот самый чел, который однажды угнал трактор.
— Я не угонял! — возмутился Рюсей. — Я его позаимствовал. Временно. С последующим возвращением.
— Трактор? — переспросил один из парней — Лёха, кажется, — высокий, худой, с длинными волосами, собранными в хвост. — Зачем тебе трактор?
— Это длинная история. Как-нибудь расскажу.
Саэ стоял в стороне и наблюдал за происходящим. Его лицо было непроницаемым, но внутри у него всё сжалось. Эта компания — громкая, развязная, пропахшая сигаретами и дешёвым пивом, — была ему чужда. Чужда до отвращения. Они смеялись слишком громко, говорили слишком много, двигались слишком резко. И Рюсей — его Рюсей, который всегда был шумным, но как-то по-своему, — сейчас казался частью этого мира. Мира, в котором Саэ не было места.
— А это кто с тобой? — Костян кивнул на Саэ.
— Это Саэ, — ответил Рюсей. — Мой друг.
Друг.
Слово ударило Саэ под дых. Он не подал виду — лицо осталось таким же холодным, — но где-то внутри что-то дёрнулось. Друг. Просто друг. Конечно. А чего он ожидал? Что Рюсей скажет «мой парень»? Что он объявит на всю рощицу, что между ними что-то есть? Нет. Ничего нет. И «друг» — это самое правильное слово. Самое точное. Самое... пустое.
Он вдруг почувствовал себя лишним. Чужим. Не в своей тарелке. Захотелось встать и уйти — просто пойти через поле, пешком, не оборачиваясь. Но он остался. Потому что уйти значило бы показать, что ему не всё равно. А ему было всё равно. Конечно, было.
— Друг, — повторил Костян и окинул Саэ оценивающим взглядом. — Молчаливый друг. Ну, бывает. Ладно, Шидо, раз уж вы здесь — присоединяйтесь. У нас выпивка, музыка. Посидим, поболтаем. Сто лет не виделись.
Рюсей обернулся к Саэ. В его глазах мелькнуло что-то — вопрос, неуверенность, — но он быстро спрятал это за привычной ухмылкой.
— Саэнька, ты как? Посидим с пацанами? Они нормальные. Ну, почти.
Саэ хотел сказать «нет». Хотел сказать «я пойду пешком». Но Рюсей смотрел на него, и в этом взгляде была надежда — глупая, мальчишеская, — и Саэ не смог.
— Ладно, — сказал он. — Посидим.
Компания расселась на траве. Кто-то достал колонку, и из неё загремел рэп — тяжёлый, басовитый, от которого у Саэ тут же заболела голова. Кто-то пустил по кругу бутылку пива. Кто-то закурил, и сладковатый дым поплыл над поляной. Рюсей, оказавшись в своей стихии, быстро стал центром внимания. Он рассказывал историю про трактор (которая, как выяснилось, была ещё более нелепой, чем можно было предположить), и парни ржали, хлопали его по плечам, задавали вопросы. Он был своим. Он вписывался.
Саэ сидел чуть поодаль, на поваленном дереве, и смотрел на всё это со стороны. Ему протянули пиво — он отказался. Ему задали вопрос — он ответил односложно. Пару раз кто-то пытался вовлечь его в разговор, но быстро отстал, наткнувшись на ледяную стену. В конце концов его просто перестали замечать. И это было — он убеждал себя — именно то, чего он хотел.
— А этот твой друг, — услышал он голос Костяна, обращённый к Рюсею, — он всегда такой? Ну, молчаливый?
— Ага, — Рюсей усмехнулся. — Это его обычное состояние. Но он классный. Просто нужно привыкнуть.
— Странный он у тебя.
— Нормальный. Просто тихий.
Саэ слышал каждое слово. «Странный». «Нормальный». «Тихий». Они говорили о нём так, будто его здесь не было. Или будто он был предметом интерьера. Это бесило. Но ещё больше бесило то, как легко Рюсей вписался в эту компанию, как он смеялся над их шутками, как он хлопал их по плечам, как он называл Саэ «другом». Просто другом. Словно между ними ничего не было. Словно не было ночных поездок, серенад под окном, розы в стакане, записки, оставленной в гараже.
«Друг».
Саэ сам не понимал, почему его это задело. Он же не хотел ничего большего. Он же сам говорил: «Я не такой. Мне никто не нужен». Так почему сейчас, когда Рюсей назвал их друзьями — самым безопасным, самым правильным словом, — ему стало так горько?
— Эй, Саэ, — окликнул его один из парней. — А ты чем вообще увлекаешься? Спорт? Игры?
— Астрономия, — коротко ответил он.
— Чё?
— Звёзды. Он смотрит на звёзды, — пояснил Рюсей, и в его голосе мелькнула гордость. — Он у нас астроном. Может назвать любое созвездие. Даже те, которые я выговорить не могу.
— Нахуй надо, — хохотнул кто-то. — Звёзды — это для ботанов.
Саэ сжал челюсти. Он не был ботаном. Он просто любил то, что любил. Но сейчас это ощущалось как клеймо. Как ещё одна причина, по которой он здесь чужой.
Рюсей вдруг перестал улыбаться. Он посмотрел на парня, который это сказал, и в его розовых глазах мелькнуло что-то твёрдое.
— Он не ботан, — сказал он. — Он умный. Это разные вещи.
— Да ладно, Шидо, я ж не со зла. Просто странно — сидеть ночью и пялиться в небо.
— Ты в футбол пялишься часами. А это то же самое. Просто вместо поля — небо. Вместо мяча — звёзды. Разница невелика.
Парень пожал плечами и отстал. Рюсей бросил короткий взгляд на Саэ — «ты как?» — и Саэ едва заметно кивнул: «нормально». Но нормально не было. Ему хотелось домой. Ему хотелось на свой чердак, к своему телескопу, к своей тишине. Ему хотелось, чтобы этот день уже закончился.
Спустя час, когда пиво кончилось, а музыка начала повторяться по третьему кругу, Саэ встал.
— Я пойду пройдусь, — сказал он.
— Куда? — Рюсей тут же подорвался.
— Просто пройдусь. Не надо за мной.
— Саэ...
Но Саэ уже шёл через поле — туда, где ветер колыхал траву и небо касалось земли. Он не оборачивался. Слышал, как кто-то из парней спросил: «Чего это он?», и как Рюсей ответил: «Он любит одиночество». И это было правдой. Но сейчас одиночество, которое он так любил, почему-то причиняло боль.
Он остановился у края поля и запрокинул голову. Небо было огромным и безмолвным. Звёзды ещё не зажглись — было слишком светло, — но он знал, где они будут. Вега. Денеб. Альтаир. Летний Треугольник, который он показывал Рюсею. Тот самый Рюсей, который сейчас сидел у костра с друзьями и называл его «просто другом».
«А кем он должен был меня назвать? — спросил себя Саэ. — Парнем? Возлюбленным? Мы никто друг другу. Мы просто... знакомые. Которые провели вместе несколько недель. Которые вместе лезли в колодец. Которые вместе сидели под грозой. Которые...»
Он оборвал себя. Хватит. Хватит думать об этом. Он не такой. Ему всё равно. «Друг» — это нормально. «Друг» — это правильно.
Но почему-то легче не становилось.
Шаги за спиной он услышал слишком поздно.
— Саэнька.
Он не обернулся. Рюсей подошёл и встал рядом. Некоторое время молчали. Ветер шевелил траву. Где-то далеко, у рощицы, снова заиграла музыка.
— Ты чего ушёл? — спросил Рюсей.
— Просто захотелось побыть одному.
— Врёшь.
Саэ промолчал.
— Тебе не понравились пацаны, — продолжил Рюсей. — Я понимаю. Они громкие. Они... другие. Я не должен был тебя заставлять.
— Ты не заставлял. Я сам согласился.
— Но тебе было хреново. Я видел.
Саэ наконец повернулся. Их взгляды встретились. В розовых глазах Рюсея было что-то новое — тревога, смешанная с досадой на самого себя.
— Ты назвал меня другом, — сказал Саэ. Голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало.
Рюсей моргнул:
— Ну... да. А как я должен был?
— Никак. Это правильно. Мы друзья.
— Саэ...
— Всё нормально. Я просто устал. Поехали домой.
Рюсей смотрел на него долгим взглядом. Он хотел что-то сказать — Саэ видел это по его лицу, — но слова, как всегда, застряли где-то на полпути. Вместо этого он просто кивнул.
— Поехали.
Они вернулись к рощице. Рюсей попрощался с парнями, пообещал «как-нибудь ещё заехать», и через несколько минут они уже мчались по дороге. Саэ сидел сзади и держался за куртку Рюсея, но в этот раз его пальцы были напряжены. Он чувствовал тепло его тела сквозь футболку и думал о том, что «друг» — это самое неправильное слово. Но другого у него не было.
Деревня встретила их вечерней тишиной. У калитки Саэ слез и, не глядя на Рюсея, протянул ему шлем.
— До завтра, — сказал он.
— Саэ, подожди.
— Что?
Рюсей спрыгнул с мотоцикла и подошёл ближе. Он стоял в шаге от Саэ и смотрел на него — без обычной дурашливости, серьёзно.
— Я назвал тебя другом, потому что не знал, как ещё. Я не мог сказать «это Саэ, человек, ради которого я готов на всё». Не мог сказать «это Саэ, который перевернул мою жизнь». Они бы не поняли. Да и ты бы, наверное, меня ударил.
— Возможно.
— Но это не значит, что ты для меня — просто друг. Ты — больше. Гораздо больше. Просто я не знаю, как это назвать. И ты, кажется, тоже не знаешь.
Саэ молчал.
— Я не тороплю, — продолжил Рюсей. — Я помню. Ты не такой. Тебе никто не нужен. Но если когда-нибудь тебе станет нужен кто-то... я здесь. Рядом. Всегда.
Саэ посмотрел на него. На растрёпанные волосы. На дурацкую цепь. На розовые глаза, в которых сейчас не было ни капли веселья — только что-то тёплое и очень, очень серьёзное.
— Ты идиот, — сказал он.
— Знаю.
— Но... ты не плохой.
Рюсей улыбнулся — тихо, мягко, без обычной ухмылки.
— Это почти комплимент. Я запишу.
— Записывай.
Саэ развернулся и пошёл к дому. В этот раз он не обернулся. Но Рюсей видел: его плечи уже не были такими напряжёнными. А это, наверное, и есть прогресс.
Внутри дома было тихо. Бабушка ещё не вернулась, и Саэ в одиночестве поднялся на чердак. Сел на раскладушку. Посмотрел на розу. Она всё ещё стояла на столе — мёртвая, сухая, но всё ещё там. Как напоминание. Как обещание. Как что-то, что он не мог выбросить.
«Друг».
Он лёг и уставился в потолок. В голове крутились слова Рюсея: «Ты — больше. Гораздо больше». И где-то в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, он знал: это правда. Но признать её было слишком страшно. Потому что признать — значило бы перестать быть собой. Тем собой, которого он так старательно строил все эти годы. Тем, кому никто не нужен. Тем, кто не «такой».
А кем он был на самом деле? Он не знал. И, возможно, именно это пугало его больше всего. тебя. Всего. Целиком». Что, если Банни прав? Что, если все эти розы, серенады, подкаты — всего лишь способ добиться своего? Что, если за всей этой яркой обёрткой — ничего? Пустота. Похоть. Желание обладать.
Саэ не знал, кому верить. Он вообще не умел верить людям. Люди были сложнее звёзд. У звёзд были орбиты. Спектры. Законы. А люди были хаосом. И этот хаос пугал его больше всего.
Он посмотрел на розу в стакане. Она была совсем мёртвой. Лепестки осыпались. Вода помутнела. Саэ вдруг подумал: может, пора её выбросить? Может, хватит цепляться за то, что давно умерло?
Он взял стакан, подошёл к окну и замер. Рука не поднималась. Роза была мёртвой, но она была — его. Подаренная. Настоящая. И выбросить её значило признать: всё, что говорил Рюсей, — ложь. А он ещё не был к этому готов.
Он поставил стакан обратно. И остался сидеть у окна, глядя, как дождь размывает очертания мира. Завтра будет новый день. Может быть, он принесёт ответы. А может быть — новые вопросы. Но пока — был только дождь. И тишина. И роза, которая всё ещё стояла на столе.
Вечером того же дня, когда дождь наконец стих и небо начало проясняться, Банни сидел у себя дома и думал. Он был доволен сегодняшним разговором — но не до конца. Саэ колебался, и это было хорошо. Но одних слов мало. Нужны действия. Нужно что-то, что закрепит эффект.
Он достал телефон и открыл чат с Саэ.
«Слушай, я тут подумал. Давай завтра съездим куда-нибудь? Только ты и я. Как раньше. Без всех этих тайн и колодцев. Просто погуляем. Я соскучился».
Он перечитал сообщение трижды, прежде чем отправить. Оно было идеальным: достаточно невинным, чтобы не вызвать подозрений, и достаточно личным, чтобы напомнить Саэ об их старой дружбе. О том, что было до Шидо. О том, что ещё можно вернуть.
Ответ пришёл через пять минут:
«Давай».
Банни улыбнулся и отложил телефон. Завтра будет важный день. Может быть, самый важный за всё лето. И он будет готов. Он всегда готов. В этом его сила. В этом его слабость. В этом его одиночество, которое он так тщательно скрывает.
Дождь кончился. Над деревней зажглись первые звёзды. И где-то там, на другом конце деревни, в старом гараже, Рюсей Шидо сидел на своём мотоцикле и смотрел в темноту. Он не знал, что сегодня произошло. Не знал, что Банни сделал свой ход. Но он чувствовал: что-то изменилось. Что-то витало в воздухе — неуловимое, но тревожное. И это «что-то» не предвещало ничего хорошего.