глава 20
Понедельник начался с солнца — яркого, почти осязаемого, оно заливало чердак сквозь панорамное окно, и Саэ, проснувшись, первым делом подумал, что забыл задёрнуть шторы. Вторым делом он подумал о том, что вчерашний разговор с Банни всё ещё крутится у него в голове, как заевшая пластинка.
Он сел на раскладушке и потёр глаза. В комнате было душно — после двух дней дождя воздух стал влажным и густым, — но открывать окно не хотелось. Слишком много звуков с улицы. Слишком много мира. Саэ хотелось тишины. Той самой тишины, которую он так ценил и которая в последнее время стала непозволительной роскошью.
Роза всё ещё стояла на столе. Он посмотрел на неё — и отвёл взгляд.
Вчера Банни сказал много всего. Слишком много. И каждое его слово было как маленький камешек, брошенный в воду, — круги расходились до сих пор. «Он просто хочет тебя затащить в постель». «Он не знает тебя по-настоящему». «Его чувства незрелые». Саэ прокручивал эти фразы в голове снова и снова, и они казались ему... правильными? Логичными? Он не мог определить. С одной стороны, Банни говорил разумные вещи. С другой — почему-то после этого разговора ему стало не легче, а тяжелее. Как будто на него надели пальто с камнями в карманах.
Он спустился вниз. Бабушка уже хлопотала на кухне. Увидев его, она улыбнулась:
— Доброе утро. Как спалось?
— Нормально.
— Банни заходил. Сказал, что вы вчера гуляли.
— Да. У реки.
— Хороший мальчик, — сказала бабушка, помешивая кашу. — Всегда был хорошим. Вежливый, спокойный. Не то что твой другой дружок.
Саэ знал, кого она имеет в виду. Она всегда имела в виду Рюсея, когда говорила «другой дружок». И тон у неё при этом был не осуждающий, а скорее забавный — как у человека, который наблюдает за чем-то любопытным, но не хочет вмешиваться.
— Он не мой дружок, — машинально ответил Саэ.
— Ну да, конечно.
Он съел кашу, выпил чай и поднялся обратно на чердак. День обещал быть долгим и пустым. Банни предлагал встретиться позже, но Саэ ещё не ответил. Он не знал, хочет ли он снова говорить. Снова слушать. Снова думать о том, о чём думать не хотелось.
Он сел на подоконник и выглянул наружу. Деревня жила своей обычной жизнью: соседка тётя Вера кормила кур, дядя Тоша курил на крыльце магазина, стайка детей бежала к пруду с надувным кругом. И где-то там, на другом конце деревни, наверняка уже проснулся Рюсей. Может быть, он уже сидит на своём мотоцикле и думает, как бы снова ворваться в жизнь Саэ. А может быть, мучается от похмелья и жалеет о том, что наговорил в субботу.
Саэ вдруг поймал себя на том, что ему интересно. Как там Рюсей? Что он чувствует? Жалеет или нет? И это разозлило его. Ему не должно быть интересно. Ему должно быть всё равно.
Он взял книгу по астрофизике — старую, потрёпанную, с загнутыми уголками, — и попытался читать. Но буквы расплывались перед глазами. Мысли возвращались к Банни. К его спокойному голосу. К его словам о том, что Рюсей — «как ребёнок, который увидел новую игрушку». Это задело Саэ больше всего. Потому что он сам иногда чувствовал себя игрушкой. Не только с Рюсеем. С Банни тоже. Как будто они оба чего-то от него хотели, а он был просто... объектом. Призом. Звездой, которую нужно завоевать.
Он захлопнул книгу и отложил её в сторону. Чтение сегодня не шло.
Внизу хлопнула калитка. Саэ вздрогнул и выглянул в окно. Это был Банни. Он стоял у забора с корзинкой в руке и смотрел на дом. Увидев Саэ в окне, он улыбнулся и помахал рукой.
Саэ вздохнул и спустился вниз.
— Привет, — сказал Банни. — Я подумал, может, сходим куда-нибудь? Тут недалеко, за полем, говорят, земляника поспела.
— Я не собираю землянику, — ответил Саэ.
— А я собираю. Мне просто нужна компания. — Банни посмотрел на него тем самым взглядом — открытым, доброжелательным, — от которого невозможно было отказаться. — Пойдём. Это всего на час. Свежий воздух полезен.
Саэ колебался. Ему не хотелось никуда идти. Но Банни уже ждал, и в его глазах была надежда, и Саэ — как всегда, когда дело касалось Банни, — не смог сказать «нет».
— Ладно, — сказал он. — Только недолго.
Они пошли через поле. Трава была высокой и влажной после дождя, и в воздухе пахло мёдом и полынью. Банни шагал впереди, указывая путь, и время от времени оборачивался, чтобы убедиться, что Саэ не отстал. Он был в хорошем настроении — даже слишком хорошем, — и это настораживало. Саэ знал Банни слишком долго, чтобы не замечать: когда Банни слишком весел, он что-то задумал.
— О чём ты думаешь? — спросил Банни, когда они дошли до края поля.
— О том, что ты что-то задумал.
Банни засмеялся — легко, без напряжения.
— Я? Ничего. Просто хочу побыть с тобой. Как раньше. Разве это плохо?
— Нет. Но это странно.
— Почему странно? Мы друзья. Друзья проводят время вместе.
Они дошли до пригорка, где, по словам Банни, росла земляника. Ягод было мало — большая часть уже отошла, — но Банни всё равно принялся собирать их в корзинку, аккуратно, по одной, как будто это было самым важным делом на свете. Саэ стоял рядом и смотрел на него, и что-то в этой сцене было неправильным. Слишком старательным. Слишком продуманным.
— Банни, — сказал он.
— Да?
— Что ты вчера хотел мне сказать? Когда звонил? Ты говорил, что это важно.
Банни замер. Его пальцы, державшие ягоду, на секунду застыли в воздухе. Потом он положил землянику в корзинку и выпрямился.
— Я думал, ты забыл.
— Я не забыл.
Банни помолчал. Потом сунул руку в карман и достал маленький бархатный мешочек.
— Я хотел подарить тебе кое-что. Но вчера... не получилось.
Он протянул мешочек Саэ. Тот взял его, развязал тесёмки и высыпал на ладонь маленький серебряный кулон — звёздочку на тонкой цепочке. Она была изящной, почти невесомой, и в её центре блестел крошечный камешек — прозрачный, как капля воды.
— Это... — начал Саэ.
— Знаю, — перебил Банни. — Ты не носишь украшения. Но я увидел её и сразу подумал о тебе. О том, как ты любишь звёзды. О том, как ты сам — как звезда. Далеко. Светишь, но не греешь. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Я не жду, что ты её наденешь. Просто... это подарок. От друга. На память.
Саэ смотрел на кулон. Звёздочка блестела на солнце. Она была красивой. Очень красивой. И от этого становилось только тяжелее. Потому что подарок был не просто подарком. Он был символом. Напоминанием. Ещё одним звеном в цепи, которая связывала его с Банни.
— Спасибо, — сказал он и убрал кулон обратно в мешочек. — Это... неожиданно.
— Я хотел, чтобы у тебя было что-то, что напоминало бы обо мне. Даже когда меня нет рядом. Даже когда... — он запнулся, — ...даже когда ты с кем-то другим.
Вот оно. Саэ почувствовал это. Лёгкий укол. Тонкий намёк, обёрнутый в заботу. Банни не говорил прямо, но его слова складывались в знакомый узор: «Я тебя знаю. Я тебя ценю. А он — нет».
Саэ спрятал мешочек в карман. Ему было неуютно. Подарок был слишком личным. Слишком продуманным. Слишком... манипулятивным? Это слово всплыло в голове неожиданно, и он сам испугался его. Нельзя так думать о Банни. Банни — его друг. Он желает ему добра.
— Пойдём обратно? — спросил он.
— Да. Конечно.
Они двинулись в обратный путь. Банни снова был спокоен и весел, рассказывал что-то о своём детстве, о том, как они с отцом ездили на рыбалку. Саэ слушал вполуха. Его мысли были заняты кулоном, который лежал в кармане, и словами Банни, которые всё ещё звучали в голове.
Когда они дошли до калитки, Банни остановился.
— Саэ, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Не как... не как он. Не с криками и серенадами. А просто. Тихо. Но всегда.
Саэ кивнул. Он не знал, что ответить.
— До завтра?
— До завтра.
Банни ушёл. Саэ стоял у калитки и смотрел ему вслед. В кармане лежал мешочек со звёздочкой. На чердаке — мёртвая роза. В голове — тысяча мыслей, которые отказывались выстраиваться в стройную картину.
Он зашёл в дом и поднялся наверх. Сел на раскладушку. Достал кулон. Звёздочка блестела в лучах заходящего солнца — маленькая, изящная, почти невесомая.
«Я увидел её и сразу подумал о тебе».
Это было приятно. И это было страшно. Потому что подарок был слишком личным. Слишком похожим на признание. И Саэ не знал, что с ним делать. Принять — значило дать надежду. Отказаться — обидеть. Он не хотел ни того, ни другого.
Он убрал кулон обратно в мешочек и засунул его в ящик стола — туда, где лежали старые блокноты и сломанный компас. Подальше от глаз. Но мысли, которые он вызвал, никуда не делись. Они остались. И они требовали ответа.
Кто он для Банни? Друг? Или что-то большее? И почему от этой мысли ему не тепло, а тревожно?
****
Саэ не спал. Это становилось привычкой — лежать на раскладушке, уставившись в потолок, и перебирать в голове события последних дней, как перебирают чётки: одно за другим, размеренно, без эмоций. Он так привык. Эмоции мешали думать, а думать было необходимо. Потому что что-то во всей этой истории не складывалось. Что-то зудело на задворках сознания, как неправильно взятая нота в знакомой мелодии.
Он сел на раскладушке и потянулся к столу. Там, в ящике, лежал маленький бархатный мешочек — тот самый, что подарил ему Банни. Саэ достал его и высыпал на ладонь серебряную звёздочку. Она была красивой. Слишком красивой. Слишком продуманной.
«Я увидел её и сразу подумал о тебе».
Саэ повертел кулон в пальцах, и где-то в глубине сознания — в той его части, которая отвечала за холодный, бесстрастный анализ, — начали складываться кусочки пазла. Он не торопил этот процесс. Просто позволил мыслям течь.
Банни вернулся в деревню через три года молчания. Это был факт. Банни сказал, что скучал. Это тоже был факт. Но факты — вещь упрямая, и они не всегда совпадают с тем, что люди говорят.
Саэ откинулся на подушку и прикрыл глаза. Он представил себе шахматную доску — свою собственную, мысленную, на которой он раскладывал события последних недель. Каждое событие — фигура. Каждый разговор — ход.
Ход первый. Банни возвращается. Он появляется на пороге с улыбкой и корзинкой, и с первых же минут ведёт себя так, будто не было трёх лет разлуки. Он не объясняет, почему молчал, — просто говорит «у меня были причины». Он не извиняется по-настоящему — просто констатирует факт. И Саэ, который слишком дорожит их дружбой, принимает это. Потому что Банни — его друг. Потому что Банни был рядом всегда. Кроме тех трёх лет, когда его не было.
Ход второй. Банни видит Рюсея. Видит, как тот кружит вокруг Саэ, как дарит розы, как поёт серенады, как лезет в окно. Банни не говорит ни слова против. Он просто наблюдает. Смотрит. Запоминает. И ждёт.
Ход третий. Субботняя ночь. Рюсей, пьяный, под окном. Саэ затаскивает его в дом. Банни звонит, просит выйти. Саэ отказывается — и Банни, вместо того чтобы уйти, поднимается по лестнице. Стоит под дверью. Слушает. Саэ тогда не придал этому значения, но теперь, прокручивая сцену в голове, он ясно видел: Банни знал, что Рюсей там. Знал — и всё равно поднялся. Зачем? Чтобы подтвердить свою догадку? Чтобы собрать информацию?
Ход четвёртый. Воскресный разговор. Банни сидит на чердаке — спокойный, рассудительный, заботливый. Он не обвиняет Рюсея. Не говорит ничего плохого напрямую. Он просто... направляет. «Есть разница между «ты мне нужен» и «я тебя хочу». «Он не знает тебя по-настоящему». «Его чувства незрелые». «Он просто хочет тебя затащить в постель». Каждая фраза — как удар скальпелем. Точный. Выверенный. Бьющий в самые уязвимые места.
Саэ открыл глаза и уставился в потолок. Ему стало не по себе. Не от того, что Банни говорил, — а от того, как он это делал. Слишком умело. Слишком продуманно. Как человек, который знает, на какие кнопки нажимать.
А потом — прогулка у реки. И снова те же приёмы: лёгкая ностальгия, тёплые воспоминания, ненавязчивые прикосновения. «Я скучаю по тем временам». «Ты любишь тишину». И наконец — подарок. Кулон-звёздочка. «Я не жду, что ты её наденешь. Просто это подарок. От друга. На память». Но Саэ чувствовал: это не просто подарок. Это якорь. Это напоминание о том, что Банни был в его жизни до Рюсея. И будет после. Если Саэ позволит.
Он сел на раскладушке и обхватил колени руками. В голове крутилась одна и та же мысль: «Он мной манипулирует».
Это звучало грубо. Слишком грубо для Банни. Банни не был злым. Банни не был жестоким. Но он был... стратегом. Он всегда им был. Ещё в детстве, когда они играли в настольные игры, Банни просчитывал ходы наперёд. Он никогда не действовал импульсивно. Он ждал. Наблюдал. А потом делал один точный ход, который переворачивал всю партию.
Саэ вдруг вспомнил один случай. Им было лет по двенадцать. Они играли в шахматы — Банни тогда только начинал учиться, — и Саэ легко выигрывал партию за партией. А потом Банни вдруг начал выигрывать. Не сразу, не резко, но постепенно. Саэ тогда удивился, но списал это на способности друга. И только позже он заметил: Банни, когда проигрывал, внимательно следил за его реакцией. За тем, как он хмурится, когда обдумывает ход. За тем, как он постукивает пальцем по столу, когда нервничает. За тем, как он отводит взгляд, когда блефует. Он не просто учился играть в шахматы. Он учился играть в самого Саэ.
И теперь, спустя годы, он делал то же самое. Только ставки были выше. На кону стоял не выигрыш в партии. На кону стоял сам Саэ.
Он встал и подошёл к окну. На улице было темно. Деревня спала. Где-то далеко, на другом конце, в старом гараже, наверное, всё ещё горел свет — Рюсей, как обычно, не спал. И где-то в доме у леса Банни сидел и ждал. Ждал, когда его план сработает.
Саэ вдруг почувствовал что-то новое. Не раздражение. Не страх. Что-то похожее на... ясность. Как будто туман, который висел над его мыслями последние дни, наконец рассеялся. Он увидел всю картину целиком. Увидел Банни — не как старого друга, а как игрока. Увидел Рюсея — не как надоедливого придурка, а как человека, который, при всех своих недостатках, был искренен до безобразия. Увидел себя — застрявшего между ними, неспособного сделать выбор.
И впервые за долгое время он улыбнулся. Не весело. Скорее — горько. Потому что он понял: Банни, при всём своём уме, допустил одну ошибку. Он недооценил Саэ. Саэ не был пешкой. Саэ был игроком. И он тоже умел просчитывать ходы.
Он отошёл от окна и сел за стол. Достал чистый лист бумаги и ручку. Он не собирался ничего писать — просто ему лучше думалось, когда в руках было что-то привычное. Итак. Что мы имеем?
Банни манипулирует. Это факт. Он использует старую дружбу, ностальгию, чувство вины — всё, до чего может дотянуться, — чтобы вбить клин между Саэ и Рюсеем. Его цель ясна: он хочет, чтобы Саэ был с ним. Не обязательно в романтическом смысле — возможно, ему достаточно просто быть главным человеком в жизни Саэ. Но он хочет этого. И он готов на многое, чтобы этого добиться.
Рюсей... Рюсей — другое дело. Он тоже хочет быть с Саэ. Но его методы — прямые, неуклюжие, иногда откровенно идиотские. Он не плетёт интриг. Он не просчитывает ходы. Он просто прёт напролом, как танк, и оставляет после себя выжженную землю и букет увядших роз. Но он — настоящий. Во всём. Даже в своём идиотизме.
Саэ отложил ручку и посмотрел на розу. Она стояла на столе — сухая, мёртвая, — и он вдруг понял, почему не может её выбросить. Не потому что она была подарком Рюсея. А потому что она была настоящей. Живой — когда-то. Искренней. Как сам Рюсей. А кулон-звёздочка, лежащий в ящике стола, был красивым, но холодным. Как шахматная фигура. Как план, который составил Банни.
Саэ встал и потянулся. Решение ещё не пришло — он знал, что с выводами торопиться нельзя. Но направление определилось. Он не будет разрывать дружбу с Банни — это было бы слишком резко. Он не будет избегать Рюсея — это было бы нечестно. Вместо этого он сделает то, чего никто из них не ожидает: он будет играть по своим правилам. Наблюдать. Анализировать. И ждать.
Банни думает, что управляет ситуацией. Пусть думает. Пусть считает, что его план работает. Саэ не будет его разубеждать. Наоборот — он подыграет. Будет слушать его советы. Кивать в нужных местах. Делать вид, что сомневается в Рюсее. Но внутри, в той части себя, которую никто не видел, он будет вести свою собственную партию.
Потому что Саэ Итоши никогда не был пешкой. Он был звездой. А звёзды не подчиняются ничьим правилам.
Утро вторника началось с того, что Саэ написал Банни первым. «Привет. Спасибо за вчерашний день. И за подарок. Я подумал над тем, что ты сказал. Ты был прав. Насчёт Рюсея».
Он перечитал сообщение трижды, прежде чем отправить. Оно было идеальным: ни слова лжи, но и ни слова правды. «Ты был прав» — общая фраза, которая ничего не обещает. «Насчёт Рюсея» — намёк, который Банни истолкует так, как ему выгодно. Саэ знал: Банни прочитает это сообщение и обрадуется. Решит, что его план работает. Что Саэ начинает отдаляться от Рюсея. И это именно то, что Саэ хотел ему показать.
Ответ пришёл через минуту. «Я рад, что ты меня услышал. Я же говорил — я всегда рядом».
Саэ посмотрел на экран и усмехнулся. Банни заглотил наживку. Теперь оставалось только ждать и наблюдать.
Через час в дверь постучали. Саэ открыл — на пороге стоял Рюсей. Выглядел он неважно: под глазами залегли тени, волосы были в беспорядке, а обычная цепь на шее отсутствовала. Он явно не спал всю ночь.
— Привет, — сказал он. — Я хотел извиниться. За субботу. Я был... ну, ты знаешь.
— Пьян, — подсказал Саэ.
— В стельку. Я не должен был так приходить. И петь. И говорить тебе всё это. Я пересёк черту. — Рюсей запустил руку в волосы и взъерошил их ещё больше. — Я всё утро думал, что тебе сказать. И понял: мне нечего сказать в своё оправдание. Я идиот. Ты был прав. С самого начала был прав.
Саэ прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. Ему было интересно наблюдать за Рюсеем сейчас — трезвым, растерянным, искренним. Без обычного балагана.
— И что ты хочешь? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты знал: я не жалею о том, что сказал. Я действительно так чувствую. Но я жалею, что сказал это вот так — пьяным, посреди ночи, под твоим окном. Это было нечестно по отношению к тебе. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь, чтобы тебе говорили такие вещи трезвым. Глядя в глаза. Без дурацких песен.
Саэ молчал. Он ждал, что Рюсей добавит что-то ещё — какой-нибудь очередной подкат, шутку, — но он не добавил. Просто стоял и смотрел. И в его розовых глазах была такая искренность, что у Саэ что-то дрогнуло внутри.
— Я услышал тебя, — сказал он наконец. — И я... ценю это. Твоё извинение.
— Правда? — Рюсей поднял голову.
— Правда.
— Значит, ты меня не ненавидишь?
— Я никогда тебя не ненавидел. Ты меня раздражаешь. Это разные вещи.
Рюсей усмехнулся — и это была та самая усмешка, которую Саэ знал с первого дня. Но сейчас она была мягче. Теплее.
— Я работаю над этим, — сказал он. — Над тем, чтобы меньше раздражать. Но ничего не обещаю.
— Я и не прошу.
Они постояли ещё немного. Потом Рюсей кивнул и развернулся, чтобы уйти.
— Рюсей, — окликнул его Саэ.
— Да?
— Заходи как-нибудь. Трезвый. Через дверь.
Рюсей замер. Потом его лицо медленно озарилось улыбкой — не ухмылкой, не оскалом, а настоящей, широкой улыбкой, от которой у Саэ почему-то потеплело в груди.
— Обязательно, — сказал он. — Через дверь. Трезвый. Я запомнил.
Он ушёл, и Саэ закрыл дверь. Внутри у него всё бурлило. Он только что сделал ход, которого никто не ожидал, — даже он сам. Он не оттолкнул Рюсея. Не стал разрывать дистанцию, как того хотел бы Банни. Вместо этого он... пригласил его. Не на свидание. Не на что-то большее. Просто — зайти. Как друга? Как кого-то большего? Он ещё не решил.
Но одно он знал точно: сегодня он начал свою собственную игру. И правила в ней устанавливал он сам.