глава 21
Весь этот бардак Рин наблюдал со стороны. Не потому что ему было всё равно — ему было не всё равно, хоть он и не признался бы в этом даже под дулом пистолета. Просто наблюдать было его привычной ролью. Он всегда был в тени — тень старшего брата, тень шумной компании, тень собственной чёлки, закрывающей правый глаз. И его это устраивало. Из тени виднее. Из тени можно заметить то, чего не видят те, кто стоит на свету.
А посмотреть было на что. Весь этот треугольник — Саэ, Рюсей, Банни — закручивался в такой тугой узел, что даже Рин, при всём своём напускном равнодушии, не мог не следить за развитием событий. Это было похоже на мыльную оперу, только без камер. Или на шахматную партию. Или на Experiments с химическими реактивами — смешаешь не те ингредиенты, и получишь взрыв.
Он сидел на своём обычном месте — на перевёрнутом ящике в углу гаража, — и чистил карбюратор от мотоцикла Рюсея. Тот попросил помочь ещё неделю назад, и Рин, ворча для виду, согласился. Ему нравилось возиться с техникой. Техника была понятной. У техники были инструкции. В отличие от людей.
— Ну и что ты обо всём этом думаешь? — спросил Бачира.
Он сидел напротив, на старом покрышке, и вертел в руках фонарик — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Его жёлтые пряди в полумраке гаража казались почти неоновыми, а глаза смотрели на Рина с тем самым выражением, которое Рин никак не мог расшифровать. Не то насмешка, не то любопытство, не то что-то ещё. Что-то, от чего ему всегда становилось немного не по себе.
— О чём именно? — уточнил Рин, не поднимая головы.
— Обо всём. О Саэ и Рюсее. О Саэ и Банни. Об этом... любовном треугольнике. Или что там у них.
— Мне всё равно.
— Врёшь.
— Нет.
— Врёшь, — повторил Бачира и улыбнулся. — Ты наблюдаешь за ними с таким видом, будто смотришь футбольный матч. Я видел, как ты вчера следил за Банни, когда тот уходил от вашего дома. У тебя было лицо человека, который только что заметил фол, но судья не свистнул.
Рин отложил карбюратор и вытер руки тряпкой. Бачира был прав — он действительно следил. И он действительно заметил то, чего, возможно, не заметили остальные. Банни, выходя из дома, выглядел... странно. Не расстроенным, не злым — скорее, удовлетворённым. Как игрок, который только что сделал удачный ход и теперь ждёт, когда соперник попадётся в ловушку. Рин слишком хорошо знал это выражение. Он сам иногда носил такое же.
— Банни что-то задумал, — сказал он наконец. — Я не знаю, что именно. Но он не просто так ошивается рядом с Саэ. Это не дружба. Это стратегия.
— Ого, — Бачира перестал крутить фонарик и подался вперёд. — И что за стратегия?
— Не знаю. Но он пытается влиять на Саэ. Через разговоры. Через подарки. Через... я не знаю. Через всё. — Рин помолчал. — Саэ умный. Он, наверное, уже понял. Но он ничего не говорит. Делает вид, что ведётся.
— Значит, у нас тут двойная игра? — Бачира присвистнул. — Саэ притворяется, что ведётся на манипуляции Банни, а сам ведёт какую-то свою игру? А Рюсей? Он вообще в курсе?
— Рюсей не в курсе ничего, — Рин усмехнулся. — Он слишком занят тем, что пытается быть... ну, собой. Он искренний. В этом его сила и слабость. Он не видит, что происходит у него под носом.
— А ты видишь.
— Я наблюдаю.
Бачира отложил фонарик и посмотрел на Рина долгим, изучающим взглядом. Под этим взглядом Рин чувствовал себя неуютно — как будто его просвечивают рентгеном. Он не привык, чтобы на него так смотрели. Он привык быть невидимым.
— Знаешь, что я думаю? — сказал Бачира. — Ты гораздо умнее, чем хочешь казаться. И гораздо внимательнее. Но ты прячешься за своим молчанием, как за щитом. А щит — это хорошо, но иногда его нужно опускать. Хотя бы для одного человека.
— Для тебя, что ли?
— Ну, например.
Рин ничего не ответил. Он взял карбюратор и снова начал его чистить, хотя тот был уже почти в идеальном состоянии. Ему нужно было чем-то занять руки. Потому что когда руки заняты, можно не думать о том, как Бачира смотрит на него. О том, как его голос становится мягче, когда он обращается к нему. О том, как он сказал «для тебя» — не «для всех», не «для Саэ», а «для тебя».
— Я не очень разбираюсь в людях, — сказал Рин после долгой паузы. — Но я разбираюсь в системах. В механизмах. В том, как одно связано с другим. И эта ситуация... она как часы. Все шестерёнки крутятся, но одна из них — Банни — пытается крутить другие в свою сторону. А Саэ это заметил и теперь подыгрывает, чтобы посмотреть, что будет дальше. А Рюсей — он как маятник. Качается туда-сюда, но без него часы бы просто встали.
— А я? — спросил Бачира. — Какая я шестерёнка?
Рин поднял голову и встретился с ним взглядом. Бачира смотрел на него — без обычной усмешки, без веселья. Серьёзно. И этот серьёзный взгляд говорил больше, чем любые слова.
— Ты не шестерёнка, — сказал Рин. — Ты... тот, кто заводит часы.
Бачира моргнул. Потом его лицо медленно расплылось в улыбке — не широкой, не громкой, а какой-то очень личной. Как будто Рин только что сказал что-то, чего Бачира давно ждал, но не надеялся услышать.
— Знаешь, Итоши Рин, — произнёс он, — ты только что сделал мне комплимент. Самый странный комплимент в моей жизни, но комплимент. Я запишу это в свой дневник.
— У тебя есть дневник?
— Теперь будет.
Рин фыркнул и снова уткнулся в карбюратор. Но где-то внутри, под слоем привычного сарказма и напускного равнодушия, ему стало тепло. Он не привык к этому чувству. Не знал, что с ним делать. Но оно было — и оно не было неприятным.
Остаток дня прошёл в обычных делах. Рин помог отцу в магазине — расставил новые коробки с печеньем, подмёл пол, принял поставку молока. Работа была монотонной и не требовала умственных усилий, и это было хорошо. Это позволяло думать.
Он думал о Саэ. О том, что его старший брат, которого он всегда считал ледяным и непрошибаемым, оказался втянут в эту странную историю. О том, что Саэ, кажется, впервые в жизни позволил себе что-то почувствовать — и тут же столкнулся с манипуляциями и интригами. Это было... несправедливо. Саэ не заслуживал такого. Он вообще редко чего заслуживал — ни хорошего, ни плохого. Он просто был. Как звезда. Как факт. И тот, кто пытался его изменить или использовать, рано или поздно обжигался.
Рин знал это по себе. Он тоже когда-то пытался достучаться до Саэ. Пытался быть ближе. Но Саэ был как закрытая книга на незнакомом языке. И Рин смирился. Принял его таким, какой он есть. А теперь какие-то посторонние люди пытались его переделать — каждый на свой лад. И это злило. Нет, не злило — скорее, вызывало холодное, спокойное раздражение. Как если бы кто-то пытался починить идеально работающий механизм и только ломал его.
Он думал о Рюсее. Этот парень был... громким. Очень громким. Но в его громкости не было злобы. Он был как щенок — носился, лаял, всё ронял, — но хвостом вилял искренне. Он действительно любил Саэ. Рин видел это. Видел, как Рюсей смотрит на его брата — с восторгом, с обожанием, с готовностью в лепёшку расшибиться ради одного его слова. Это было... почти трогательно. Если бы Рин был сентиментальным. А он не был.
И он думал о Банни. Вот тут было сложнее. Банни — старый друг. Банни — часть их детства. Банни — человек, который знал Саэ до того, как Саэ стал таким. И именно поэтому его манипуляции были самыми опасными. Он бил не в лоб, как Рюсей. Он бил в спину. Тихо. Аккуратно. Так, что никто не замечал. Никто, кроме Рина.
Он вдруг вспомнил один случай. Ему было лет десять, Саэ — двенадцать. Они с Банни играли во дворе, и Банни предложил Саэ залезть на старую яблоню — ту самую, на которую теперь лазил Рюсей. Саэ полез, а Банни стоял внизу и «подстраховывал». Ветка под Саэ сломалась, он упал и разбил колено. Банни потом говорил, что не виноват. Что он предупреждал. Что ветка была старой. Но Рин, который наблюдал из окна, видел другое: Банни не предупреждал. Он подбадривал. «Давай, Саэ, ты сможешь! Я тебя держу!» И когда Саэ упал, на лице Банни мелькнуло странное выражение. Не испуг. Не вина. Что-то другое. Что-то, что Рин тогда не понял, но запомнил. А теперь, спустя годы, он понял: это было удовлетворение. Саэ упал. Саэ ошибся. А Банни оказался прав.
Сейчас, оглядываясь назад, Рин видел этот паттерн снова и снова. Банни всегда был рядом. Всегда заботился. Всегда подставлял плечо. Но почему-то после этой заботы Саэ становился слабее. Зависимее. Как будто Банни не поддерживал его, а привязывал к себе.
«Он не желает Саэ зла, — подумал Рин. — Он желает ему добра. Но добра такого, каким он его видит. А видит он Саэ слабым. Нуждающимся в защите. И он делает всё, чтобы Саэ таким и оставался. Потому что если Саэ станет сильным, если он встанет на ноги и поймёт, чего хочет сам, — Банни станет не нужен. А Банни боится быть ненужным. Боится больше всего на свете».
Это было озарение. Рин даже остановился посреди магазина с коробкой печенья в руках. Всё сходилось. Вся стратегия Банни строилась не на любви — на страхе. На страхе одиночества. На страхе потерять Саэ. И этот страх толкал его на то, чтобы манипулировать, чтобы контролировать, чтобы не давать Саэ дышать. Банни не был злодеем. Он был отчаянным. А отчаяние — плохой советчик.
— Эй, Рин, ты чего застыл? — окликнул его отец из-за прилавка.
— Ничего. Задумался.
— Ты в последнее время часто задумываешься. Может, влюбился?
Рин метнул в отца ледяной взгляд, и дядя Тоша, усмехнувшись, поднял руки:
— Ладно, молчу. Не лезу.
«Влюбился». Какое дурацкое слово. Рин не влюблялся. Он вообще не был уверен, что способен на это. Но Бачира... Бачира был исключением. Он не давил. Не требовал. Не манипулировал. Он просто был рядом — шумный, смешливый, со своими дурацкими футбольными историями и вечными шутками, — и от этого Рин чувствовал себя... странно. Хорошо. Как будто его наконец-то увидели. Не брата Саэ. Не младшего Итоши. А его самого. Рина. Того, кто чинит карбюраторы и молчит, когда нечего сказать.
Бачира ждал его у гаража. Сидел на своём любимом перевёрнутом ящике и что-то рисовал веткой на земле. Увидев Рина, он поднял голову и улыбнулся:
— О, ты пришёл! А я тут схему рисую. Как нам обыграть Банни.
— Обыграть? — Рин подошёл и сел рядом. — В каком смысле?
— Ну, не в футбол. В жизни. Он же плетёт интриги, да? А мы — команда. Команда «Аномалия». Мы должны защищать своих.
— Ты предлагаешь вмешаться?
— Я предлагаю быть начеку. Если Банни попытается что-то выкинуть — мы будем готовы. Ты, я, Саэ, Рюсей — все вместе.
Рин посмотрел на схему, нарисованную на земле. Там были какие-то стрелки, кружочки и надписи вроде «Банни — манипуляции», «Саэ — холодный расчёт», «Рюсей — искренность» и «Мы — поддержка». Всё это было до жути наивно и по-детски. Но в то же время — правильно. Потому что иногда самые сложные вещи решаются самыми простыми способами.
— Ладно, — сказал он. — Я с тобой.
— Правда? — Бачира просиял.
— Правда. Но если ты будешь слишком шуметь — я уйду.
— Я не шумлю. Я общаюсь. Это разные вещи.
— Для тебя — одинаковые.
Они посидели ещё немного, глядя на закат. Солнце садилось за лес, и небо было оранжевым с розовыми прожилками. Где-то далеко, на другом конце деревни, снова заурчал мотоцикл — это Рюсей, наверное, поехал к Саэ. Или просто катался, пытаясь успокоить нервы. Рин надеялся, что первое. Саэ нуждался в ком-то, кто будет рядом. Даже если он сам этого не признавал.
— Знаешь, — сказал вдруг Бачира, — я рад, что мы встретились. Ты, я, все остальные. Это странное лето — лучшее в моей жизни. Честно.
— У тебя была не очень интересная жизнь, — заметил Рин.
— Возможно. Но теперь — интересная. И это благодаря вам. И тебе. Особенно тебе.
Рин промолчал. Он не умел отвечать на такие вещи. Но он остался сидеть рядом. Не ушёл. Не отвернулся. И это, наверное, было ответом.
В тот вечер Рин долго не мог уснуть. Он лежал в своей комнате, смотрел в потолок и думал. Думал о Саэ, который впервые за долгое время начал открываться людям — и тут же столкнулся с тем, что люди бывают сложнее звёзд. Думал о Рюсее, который носился со своей любовью, как с хрустальной вазой, и всё время ронял её, но упорно подбирал осколки. Думал о Банни, который был его другом, но теперь превратился в соперника — не для него, для Саэ. Думал о Бачире — о его улыбке, о его жёлтых прядях, о том, как он сказал «особенно тебе».