глава 18
Вечер опустился на деревню мягко, почти неощутимо — как одеяло, которое кто-то заботливый накинул на остывающую землю. Небо из золотого стало лиловым, потом синим, потом почти чёрным, и на нём, одна за другой, начали загораться звёзды. С крыльца дома Татьяны Павловны открывался вид на всю деревню: редкие огни в окнах, тёмная полоса леса на горизонте, серебряная от луны лента реки где-то вдалеке.
Чай давно остыл. Пирог был съеден до последней крошки. Бачира, сидевший на ступеньках, откинулся назад, опираясь на локти, и смотрел в небо с выражением человека, который только что понял что-то важное, но ещё не решил, стоит ли этим делиться. Рин сидел рядом — не вплотную, но ближе, чем обычно, — и его бирюзовый глаз, тот, что был виден из-под вечной тёмно-зелёной пряди, тоже был устремлён к звёздам. Возможно, он тоже понял что-то важное. А возможно, ему просто было всё равно. Рин умел скрывать свои мысли так же хорошо, как Саэ, — семейная черта.
А Саэ сидел на верхней ступеньке, привалившись плечом к перилам, и Рюсей, разумеется, сидел рядом. Не напротив. Не на соседней ступеньке. А именно рядом — так, что их плечи почти соприкасались, и это «почти» было наполнено электричеством, как воздух перед грозой. Он не касался Саэ — он был слишком умён для этого. Но он был близко. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. Достаточно близко, чтобы Саэ мог отодвинуться — но почему-то не отодвигался.
— Знаете, о чём я думаю? — произнёс Бачира, нарушая тишину.
— О футболе? — предположил Рюсей.
— Нет. О том, что мы — как команда. У каждого своя роль. Рин — защитник. Молчаливый, надёжный, всегда на подхвате. Банни — стратег. Думает наперёд, просчитывает ходы. Саэ — наш мозг. А ты...
— А я — звезда, — закончил Рюсей. — Лицо команды. Главный бомбардир. Тот, ради кого приходят зрители.
— Ты — тот, кто вечно путает ворота, — уточнил Саэ.
— О, Саэнька, ты сегодня в ударе! Два острых комментария за вечер. Я считаю.
— Не считай.
— Поздно. Я уже веду дневник. «День, когда Саэ почти улыбнулся». «День, когда Саэ сказал „посмотрим“». «День, когда Саэ не отодвинулся».
— Я отодвинусь.
— Не отодвинешься. Тебе лень.
Саэ действительно было лень. Но он не признал бы этого вслух.
Бачира тем временем сел прямо и обвёл всех взглядом.
— Я серьёзно, — сказал он. — У нас есть общая цель. Есть тайна, которую мы распутываем. Есть месяц до следующего пика. Разве это не повод стать... ну, не знаю. Настоящей командой? С названием? С ритуалами?
— С ритуалами? — переспросил Рин.
— Ну да. Что-нибудь такое... летнее. Чтобы запомнилось. Например, нужно придумать название для нашей группы.
— «Искатели»? — предложил Банни.
— Скучно, — отмел Рюсей. — Нужно что-то громкое. Что-то, что войдёт в историю. «Рюсей и его команда». Или «Рюсей и остальные». Или просто «Рюсей».
— Почему везде ты? — спросил Саэ.
— Потому что я — лицо. Я же говорил.
— «Аномалия», — вдруг сказал Рин. Все повернулись к нему. Он пожал плечами. — Мы ищем аномалию. Магнитную. Название подходит.
— «Аномалия», — повторил Бачира, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Звучит загадочно. Как будто мы — секретная организация.
— Мы и есть секретная организация, — заметил Банни. — Никто из взрослых не знает, чем мы занимаемся.
— Значит, решено, — подытожил Рюсей. — Отныне мы — «Аномалия». Команда мечты. Следующее собрание — завтра. Пункт первый: найти мне новые ботинки, потому что эти промокли насквозь.
— Пункт второй: перестать ныть, — добавил Саэ.
— Я не ною. Я констатирую факт. Факт: мои ботинки мокрые. Факт: ты всё ещё не отодвинулся. Факт: я счастлив.
Саэ закатил глаза, но — опять — не отодвинулся.
Все, сидевшие на крыльце, наслаждались моментом. Все. Кроме одного.
Банни сидел в плетёном кресле, чуть поодаль от остальных, и его лицо, обычно открытое и спокойное, сейчас было напряжённым. Он держал в руках пустую чашку из-под чая — держал уже минут десять, забыв поставить на перила, — и его пальцы, сжимавшие фарфор, побелели от напряжения.
Он смотрел на Саэ. На то, как тот сидит рядом с Рюсеем — плечо к плечу, почти касаясь. На то, как уголки его губ чуть дрогнули, когда Рюсей сказал «ты всё ещё не отодвинулся». На то, как он не отодвинулся.
Банни слишком хорошо знал Саэ. Знал с детства. Знал каждую его привычку, каждую интонацию, каждый жест. Саэ никогда не позволял никому сидеть так близко. Саэ никогда не участвовал в дурацких перепалках. Саэ никогда не говорил «посмотрим», если не имел в виду «да». Это «посмотрим» в гараже — Банни не слышал его, но догадался. По лицу Рюсея, когда тот вернулся. По лицу Саэ — слишком спокойному, слишком нейтральному, как будто он пытался скрыть что-то, что не хотел показывать.
Саэ простил его. Этого невыносимого, громкого, нахального Шидо, который ворвался в их жизнь, как мотоцикл в тихий двор, и перевернул всё вверх дном. Саэ простил ему дурацкую шутку в поле. Простил серенаду под окном. Простил всё. И это бесило Банни больше всего. Потому что он сам — тихий, верный, всегда-рядом Банни — никогда не получал такого прощения. Потому что он никогда и не нуждался в нём. Он не делал ошибок. Он просто был рядом. Всегда. И этого, кажется, было недостаточно.
Он не заметил, как его взгляд стал слишком прямым. Слишком откровенным. Он смотрел на них — на Саэ и Рюсея, — и в его груди поднималось что-то тёмное и горькое, что-то, чему он не хотел давать названия. Его ладонь, лежавшая на подлокотнике, сама собой сжалась в кулак. Ногти впились в кожу. Боль отрезвила — но лишь на секунду.
А потом он поймал взгляд Рюсея.
Тот смотрел на него — не искоса, не мельком, а прямо. В упор. Его розовые глаза, обычно полные дурашливого веселья, сейчас были острыми, как лезвия. И в них читался немой вопрос — даже не вопрос, скорее утверждение. «Завидно?»
И да. Завидно было. Очень. До скрежета зубов. До боли в сжатых челюстях. Завидно было смотреть, как этот выскочка, этот приезжий клоун с розовыми волосами сидит рядом с Саэ так, будто имеет на это право. Завидно было знать, что Саэ, который никогда никого не подпускал близко, подпустил именно его. Завидно было понимать: что-то изменилось. Что-то, что Банни не мог контролировать. Что-то, что он упустил за те три года, пока его не было.
Но ещё больше, чем завидно, — ему хотелось стереть этот самодовольный взгляд с лица Рюсея. Размазать. Уничтожить. А лучше — и не только взгляд.
Рюсей, заметив его реакцию, ухмыльнулся. Не широко — только уголком губ. Но этого было достаточно. Он понял. Он всё понял. И это только раззадорило его.
— Эй, Саэнька, — произнёс он, не отрывая взгляда от Банни, — я тут подумал. У тебя очень красивый профиль. Ты когда-нибудь задумывался о карьере модели? Нет? А зря. Я бы купил журнал с тобой на обложке. Повесил бы на стену. В гараже. Рядом с постером мотоцикла.
Саэ повернулся к нему, и его бровь медленно поползла вверх:
— Ты сравниваешь меня с мотоциклом?
— Нет. Мотоцикл — это просто мотоцикл. А ты... ты — как звезда. Как Вега, или как там её. Яркая. Даже слишком. Смотреть больно, а не смотреть невозможно.
— Ты опять.
— Ага. Опять. — Рюсей подпёр щёку рукой и посмотрел на Саэ долгим, откровенным взглядом. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? Кроме глаз, кроме волос, кроме того, как ты бесишься, когда я рядом?
— Что? — Саэ явно пожалел, что спросил.
— То, что ты настоящий. Ты не притворяешься. Не играешь. Не пытаешься быть удобным. Ты — это ты. И это... блядь, это редкость. Я таких, как ты, вообще не встречал.
— Ты встречал меня всего пару недель.
— Этого хватило.
Банни смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то закипает. Каждое слово Рюсея было как игла — тонкая, острая, входящая глубоко под кожу. И Саэ — Саэ не отодвигался. Не прерывал. Не говорил «заткнись». Он просто слушал. Смотрел. И это было красноречивее любых слов.
Рюсей, заметив боковым зрением, как Банни отставил чашку — слишком резко, так что она звякнула о блюдце, — решил, что лучшая защита — это нападение. Или, в его случае, лучшая защита — это ещё больше подкатов.
— Слушай, Саэ, — сказал он, подаваясь вперёд, — я тут подсчитал. Ты улыбнулся за всё лето примерно... два с половиной раза. Первый — когда я танцевал на дискотеке. Второй — когда я подарил тебе зажигалки. И ещё половинка — сегодня, когда я сказал, что ты — звезда. Я хочу довести этот счёт до десяти. До конца лета. Это моя миссия.
— Твоя миссия невыполнима.
— О, ты недооцениваешь мои способности. Я очень убедительный. Посмотри на меня. Посмотри в эти глаза. Разве можно им отказать?
Саэ посмотрел. В глазах Рюсея плясали черти, и где-то в их глубине, за всей этой мишурой, пряталось что-то тёплое. Что-то, что Саэ не хотел замечать, но замечал.
— Можно, — ответил он. — И нужно.
— Жестоко. — Рюсей схватился за сердце. — Ты разбиваешь мне сердце каждый день. Но я не сдаюсь. Я как... как таракан. Живучий. Или как мой мотоцикл. Он падал сто раз — и всё ещё ездит.
— Ты тоже падал?
— Постоянно. Но всегда вставал. — Он помолчал и добавил тише, так, чтобы слышал только Саэ: — Особенно когда ты рядом.
Банни резко встал. Плетёное кресло скрипнуло, и все обернулись.
— Я... пойду, — сказал он. Голос прозвучал ровно, но Саэ уловил в нём что-то напряжённое. — Завтра увидимся.
— Уже? — удивился Бачира. — Темно же. Может, проводить?
— Не нужно. Я дорогу знаю.
Он спустился с крыльца и пошёл по тропинке, не оборачиваясь. Саэ смотрел ему вслед, и в его груди что-то сжалось. Он знал Банни. Знал его слишком хорошо. И он видел: что-то не так. Что-то, о чём Банни не говорил.
— Я сейчас, — сказал он, поднимаясь.
— Саэнька? — Рюсей приподнял бровь.
— Я догоню.
Он спустился с крыльца и быстрым шагом направился за Банни. Тот уже почти скрылся за поворотом. Саэ догнал его у старого дуба — того самого, под которым они сидели в детстве.
— Банни, — позвал он.
Тот остановился, но не обернулся.
— Что?
— Что происходит?
Банни медленно повернулся. В сумерках его лицо казалось бледным, а глаза — слишком яркими.
— Ничего. Просто устал.
— Ты врёшь. Я знаю тебя. Что случилось?
Банни помолчал. Потом усмехнулся — криво, невесело.
— Ты правда не видишь? Или делаешь вид?
— Чего я не вижу?
— Его. — Банни кивнул в сторону дома. — Этого твоего Шидо. Он же... он же всё время рядом с тобой. Липнет. Клеится. И ты... ты позволяешь.
— Я не позволяю, — сказал Саэ, но голос его прозвучал не очень уверенно.
— Позволяешь. Ты сидишь с ним плечом к плечу. Ты слушаешь его дурацкие подкаты. Ты не отшиваешь его. А раньше ты бы послал кого угодно. Я не понимаю.
Саэ молчал. А что он мог сказать? Что Рюсей — не «кто угодно»? Что он сам не понимает, почему терпит его? Что иногда, когда Рюсей смотрит на него, ему становится теплее, чем от солнца? Нет. Он не мог этого сказать. Даже себе.
— Я не... — начал он, но осёкся.
— Ты не что? — Банни шагнул ближе. — Ты не такой? Ты не хочешь этого? Саэ, я знаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. И я вижу, что с тобой что-то происходит. Что-то, чего ты сам не понимаешь. Или не хочешь понимать.
— Ничего не происходит, — отрезал Саэ. — Просто Рюсей — он...
— Он — что?
Саэ замолчал. Слова не шли. Он не знал, как объяснить. Как оправдаться. Да и нужно ли?
Банни смотрел на него и ждал. А потом, не дождавшись, покачал головой и отступил.
— Ладно. Забудь. Я сам разберусь.
Он развернулся и пошёл прочь, и на этот раз Саэ не стал его догонять. Он стоял под дубом, смотрел, как фигура Банни тает в темноте, и чувствовал, как внутри что-то ноет. Что-то, что он не мог назвать.
— Саэнька! — раздался голос сзади.
Он обернулся. Рюсей стоял у калитки, засунув руки в карманы, и смотрел на него.
— Ты долго. Я волновался.
— Всё нормально. Просто поговорили.
— Обо мне?
— О тебе. В том числе.
Рюсей кивнул. Подошёл ближе. Встал рядом, глядя на звёзды.
— Я знаю, что он меня не любит, — сказал он. — Твой Банни. И я его понимаю. Я бы тоже себя не любил на его месте.
— Он не мой.
— Ну да. Конечно. — Рюсей усмехнулся. — Но он думает иначе.
Саэ промолчал. Рюсей был прав. Банни думал иначе. И от этого всё становилось только сложнее.
— Пошли обратно? — предложил Рюсей. — Бачира там уже, кажется, учит Рина танцевать. Не могу это пропустить.
Саэ кивнул, и они пошли обратно. Плечом к плечу. Почти касаясь. И хотя Саэ всё ещё не понимал, что чувствует, он знал одно: этот вечер что-то изменил. В нём. В Рюсее. В Банни. Во всех них.
А впереди был ещё целый месяц лета. Целый месяц до следующей магнитной бури. И кто знал, что он принесёт?