глава 16
Ночь после грозы выдалась парной и влажной. От земли поднимался туман — густой, белёсый, он стелился над полями, как дыхание спящего великана. Деревня спала. Даже собаки, утомлённые грозой, попрятались по будкам и не лаяли. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как растёт трава.
Рюсей Шидо не спал. Он сидел на крыше своего гаража, свесив ноги, и смотрел на звёзды. После грозы небо очистилось и теперь сияло во всей красе — Млечный Путь переливался через весь небосвод, как серебряная река, и знакомые созвездия горели ярко, будто их только что протёрли влажной тряпкой. Он искал Летний Треугольник — Вегу, Денеб, Альтаир, — потому что Саэ показывал ему их. Потому что всё, что показывал Саэ, стоило запомнить.
В руке он вертел ту самую зажигалку — одну из тех, что подарил Саэ. Щёлкал колесиком, смотрел на огонёк, гасил. Снова щёлкал. Огонёк появлялся и исчезал, как мысль, которую он никак не мог додумать до конца. Мысль была простой: «Что мне делать?»
Он знал, что облажался. В поле, под луной, когда они были одни — только он, Саэ и бескрайнее небо над головой, — у него был шанс. Настоящий. Он открыл рот, чтобы сказать что-то важное. Что-то, что изменило бы всё. Но вместо этого ляпнул дурацкую шутку про пекарей. И Саэ отдалился. Снова. Ещё дальше, чем раньше, — а он только-только начал подбираться ближе.
«Идиот, — подумал Рюсей. — Ты просто идиот».
Он щёлкнул зажигалкой в последний раз и сунул её в карман. Звёзды мерцали. Где-то далеко, на другом конце деревни, в своём чердачном окне, наверное, стоял Саэ и смотрел на те же звёзды. И от мысли, что они смотрят на одно небо, Рюсею становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть.
«Я не могу так больше. Я должен что-то сделать. Что-то серьёзное. Без дурацких шуток. Без подкатов. Просто... поговорить?»
Он сам не верил, что способен на серьёзный разговор. Но попробовать стоило. Иначе эта недосказанность сожрёт его изнутри.
Он встал, потянулся и спрыгнул с крыши — легко, по-кошачьи. Завтра. Завтра он попробует.
Утро началось с солнца. Гроза ушла, небо очистилось, и мир снова стал ярким, тёплым, полным летних звуков — пения птиц, стрекота кузнечиков, далёкого мычания коров. Саэ проснулся от того, что солнечный луч упёрся ему прямо в глаз. Он сел на раскладушке и первым делом посмотрел на стол. Роза всё ещё стояла там — точнее, то, что от неё осталось: сухие лепестки, скрученный стебель, помутневшая вода. Пора было выбросить. Пора.
Он взял стакан и подошёл к окну. Но что-то его остановило. Какая-то странная, необъяснимая сила. Он стоял, держа стакан в руке, и не мог разжать пальцы. Роза была мёртвой. Она давно была мёртвой. Но она была... доказательством. Доказательством того, что кто-то — пусть даже самый невыносимый человек на свете — думал о нём. Что кто-то залез на яблоню, чтобы подарить ему цветок.
— Глупость, — сказал он вслух и поставил стакан обратно.
Внизу уже гремела посудой бабушка. Саэ спустился, съел оладьи, выпил чай, выслушал бабушкины рассказы о том, что после грозы в огороде побило кабачки, а соседская кошка родила котят, и один из них — чёрный с белым пятном на груди — очень похож на того кота, что был у них, когда Саэ был маленьким. Он слушал, кивал, но мысли его были далеко.
Вчера они нашли второй прибор. Вторую точку. Дот, люк, скобы, уходящие вглубь. Загадка становилась всё сложнее и сложнее. Кто-то построил целую сеть подземных станций. Кто-то следил за магнитной аномалией, которая пульсировала под землёй. И этот кто-то, возможно, до сих пор был где-то рядом.
После завтрака Саэ написал в общий чат: «Нужно обсудить вчерашнюю находку. Гараж Рюсея, через час».
Ответы посыпались быстро.
Банни: «Буду».
Бачира: «Я тоже. Рин, ты идёшь?»
Рин: «Посмотрим».
Бачира: «Это значит да».
Рюсей: «Я вообще-то тут живу. Так что я уже там. Принесите еды».
Саэ: «Твой отец держит магазин. У тебя есть еда».
Рюсей: «Но не такая вкусная, как у твоей бабушки. Захвати оладьи. Пожалуйста. Я помираю с голоду. Умираю. Уже почти умер».
Саэ: «Ты драматизируешь».
Рюсей: «Я просто хочу оладьи. И тебя увидеть. В основном — тебя. Но оладьи тоже».
Саэ не ответил. Он сунул телефон в карман, взял у бабушки свёрток с оладьями (она только усмехнулась и сказала «передавай привет этому шумному») и вышел.
Гараж дяди Тоши встретил его запахом бензина и старого масла. Рюсей уже был там — стоял у верстака и что-то мастерил из проволоки и изоленты. Увидев Саэ, он просиял так, будто ему только что объявили, что он выиграл в лотерею.
— Саэнька! — Он отложил своё творение. — Ты пришёл! И ты принёс оладьи! Я готов расцеловать тебя в обе щеки. Или в одну. Или куда разрешишь.
— Просто ешь, — сказал Саэ, ставя свёрток на верстак.
— Ты суров, но справедлив. — Рюсей схватил оладью и откусил половину. — Ммм. Божественно. Твоя бабушка — святая. Передай ей, что я её люблю. И тебя тоже. Ну, ты в курсе.
Саэ проигнорировал последнюю фразу. Он сел на старый ящик и стал ждать остальных. Рюсей, дожёвывая оладью, смотрел на него — без обычной дурашливости, скорее задумчиво. Как будто что-то прикидывал.
Вскоре подтянулись остальные. Банни вошёл первым — собранный, с неизменной картой в руке. За ним — Бачира, который с порога начал рассказывать, как его чуть не укусила соседская пчела, и Рин, молчаливый как всегда. Они расселись кто где — на ящиках, на старых покрышках, на перевёрнутом ведре.
— Итак, — начал Банни, расстилая карту на верстаке. — У нас есть три подтверждённые точки. Колодец, дот, и пещера, которая соединяет их. Везде — приборы. Везде — данные. Везде — мигающие зелёные огоньки.
— И люк в доте, — добавил Бачира. — Который ведёт ещё глубже. Мы его вчера нашли.
— Именно. — Банни постучал пальцем по карте. — Я всю ночь сидел, сравнивал карту с тем, что мы знаем. И вот что получается: колодец, дот и ещё одна точка, которую мы пока не нашли, образуют треугольник.
Саэ подошёл ближе. На карте действительно вырисовывался треугольник — почти равносторонний, с колодцем в одной вершине, дотом во второй и неизвестной точкой в третьей.
— Что в третьей точке? — спросил он.
— Я не знаю. Она за лесом, у старого карьера. Мы там никогда не были.
— Значит, сходим, — сказал Рюсей. Он уже доел оладьи и теперь стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах горел знакомый азартный огонь. — Сегодня. Прямо сейчас. Чего тянуть?
— У нас нет снаряжения, чтобы спускаться на семьдесят пять метров, — возразил Саэ.
— У нас есть верёвки, фонарики и моя невероятная смелость. Что ещё нужно?
— Мозги, — сказал Рин. — Которых у тебя нет.
— О, Рин шутит! — Рюсей просиял.
— Я не шучу.
Банни кашлянул, привлекая внимание:
— Я предлагаю сначала разведать карьер. Посмотреть, что там. Может, это просто ещё одна точка наблюдения. Может, там вообще ничего нет. Но если там есть вход — мы должны знать.
— Согласен, — кивнул Саэ. — Разведка. Без спусков.
— Скучно, — прокомментировал Рюсей. — Но разумно. Ладно, я за любой кипеш, кроме голодовки.
— Ты только что съел штук 20 оладьев ...— заметил Бачира.
— Это была разминка.
До карьера добирались пешком — он был дальше, чем дот, и тропа туда заросла так, что приходилось продираться сквозь кусты. Лес здесь был другим — более диким, более древним. Деревья стояли плотной стеной, и их кроны смыкались над головой, пропуская лишь редкие солнечные лучи. Пахло сырой землёй и папоротником, где-то журчал невидимый ручей.
— Жутковато, — признался Бачира, перешагивая через поваленное дерево. — Как в сказке про Бабу-ягу.
— Не хватает избушки на курьих ножках, — согласился Рюсей.
— Или маньяка с топором, — добавил Рин.
— О, Рин, ты запомнил про маньяка! — Рюсей обернулся. — Я тронут.
— Просто трудно забыть такую чушь.
— Это не чушь. Это культурная отсылка.
Карьер открылся неожиданно — лес расступился, и перед ними предстала огромная яма, поросшая кустарником и молодыми деревьями. Стены карьера были отвесными, сложенными из серого камня, и на дне блестела вода — небольшое озеро, образовавшееся, видимо, после дождей. В воздухе пахло известкой и чем-то металлическим.
— Ничего себе, — выдохнул Бачира. — Тут глубоко.
— И красиво, — добавил Банни.
— И жутко, — заключил Рюсей. — Мне нравится.
Они начали спускаться по осыпающейся тропе — осторожно, держась за корни деревьев. Саэ шёл первым и думал о том, что это место не похоже на две предыдущие точки. Здесь не было старого колодца, не было бетонного дота. Здесь была природа — дикая, первозданная, — и от этого становилось ещё более тревожно. Потому что если приборы были и здесь, то тот, кто их установил, выбирал места не случайно. Он следовал какому-то плану. Какой-то логике.
На дне карьера они нашли пещеру.
Она пряталась за кустами у самой воды — узкий лаз, уходящий вглубь скалы. Возле него, на вбитом в землю колышке, висела оранжевая лента. Такая же, как на пасеке. Такая же, как у колодца.
— Здесь, — прошептал Банни. — Третья точка.
Они вошли внутрь. Пещера была неглубокой, но просторной — свод уходил вверх метров на пять, и где-то там, в темноте, терялись очертания сталактитов. Лучи фонарей выхватывали из мрака стены, покрытые какими-то минеральными наростами, и в этих наростах что-то блестело — влажно, тускло, загадочно.
А в центре пещеры стоял прибор. Третий. С зелёным огоньком. И рядом с ним — стол. Настоящий стол, деревянный, с ящиками. С бумагами. С картами.
— Кто-то здесь жил, — сказал Саэ.
— Или живёт, — поправил Рюсей.
Они подошли ближе. На столе лежали разложенные бумаги — схемы, графики, какие-то записи от руки. Саэ склонился над ними. Почерк был тот же, что в дневнике с дачи, — неровный, торопливый, но разборчивый.
«...третья точка подтверждена. Сигнал стабилен. Глубина — сто метров. Ниже, чем предполагалось. Нужно дополнительное оборудование».
— Сто метров, — прочитал Банни. — Это глубже, чем в доте.
— Значит, источник где-то на ста метрах, — сказал Саэ. — И он связан со всеми тремя точками.
— Но что это за источник? — спросил Бачира. — И почему он пульсирует?
Саэ не знал. Он читал дальше. Вторая страница. Третья. И на четвёртой — запись, от которой у него перехватило дыхание:
«...полнолуние подтвердило гипотезу. Активность возрастает в три раза. Следующий пик — через месяц. Нужно быть готовым».
— Следующий пик, — повторил Саэ. — Через месяц.
— Это значит, что у нас есть время, — сказал Банни.
— Или что мы должны поторопиться, — возразил Рюсей.
Они ещё раз осмотрели пещеру, но ничего, кроме прибора и стола с бумагами, не нашли. Никакого люка. Никакого спуска. Третья точка была просто наблюдательным пунктом — и, возможно, жилищем таинственного учёного.
На обратном пути все молчали. Каждый думал о своём. Саэ — о цифрах. Сто метров. Следующий пик. Месяц. Всё это было больше, чем просто загадка. Это было что-то грандиозное. Что-то, что могло изменить их представление о мире. Или, по крайней мере, об этой сонной деревне, которая оказалась вовсе не такой сонной.
Когда они вышли из леса, солнце уже клонилось к закату. Поля вокруг были залиты золотым светом, и от этого пейзаж казался почти нереальным. Саэ вдруг остановился и посмотрел на небо. Там, на востоке, уже загоралась первая звезда — Вега. Он нашёл её взглядом и на секунду забыл обо всём.
— Саэнька, — раздался голос за спиной.
Он обернулся. Рюсей стоял в двух шагах и смотрел на него странным взглядом — серьёзным, почти грустным.
— Можно тебя на минутку? Без всех. Наедине.
Саэ замер. Просьба была неожиданной. После той ночи в поле они практически не разговаривали. И сейчас, когда Рюсей смотрел на него так — без обычной дурашливости, без подкатов, — это пугало больше, чем любые тайны под землёй.
— Зачем? — спросил он.
— Поговорить. Я... я должен кое-что сказать. Без шуток. Без дурацких подкатов. Просто... честно.
Саэ колебался. Он не хотел этого разговора. Он вообще не хотел разговоров о чём-либо, что касалось чувств. Но Рюсей смотрел на него — и в его глазах было что-то, от чего отказываться казалось неправильным. Не жестоким — но неправильным. Как будто Рюсей долго репетировал, а он, Саэ, даже не дал ему шанса выйти на сцену.
— Ладно, — сказал он. — Иди к гаражу. Я приду через пятнадцать минут.
Рюсей кивнул. Не улыбнулся. Не подмигнул. Просто кивнул и пошёл вперёд. И в этой серьёзности было что-то такое, от чего у Саэ сжалось сердце.
Через пятнадцать минут он вошёл в гараж. Рюсей стоял у верстака, спиной к двери. Он слышал шаги, но не обернулся. Просто стоял и смотрел на что-то, что лежало перед ним на верстаке. Саэ подошёл ближе. На верстаке лежал лист бумаги, сложенный пополам. Записка.
— Что это? — спросил Саэ.
— Я написал тебе письмо, — ответил Рюсей. — Потому что когда я говорю, получается хрень. А когда пишу... получается тоже хрень, но хотя бы можно подумать над словами.
Саэ взял лист и развернул. Почерк у Рюсея был размашистый и неровный, с прыгающими буквами и кляксами. Но слова были разборчивы.
«Саэ.
Я не умею говорить серьёзно. У меня рот живёт своей жизнью. Я знаю, что ты меня терпишь с трудом, и я не знаю, почему ты вообще меня ещё не послал. Может, потому что ты слишком добрый. Может, потому что твоя бабушка меня кормит. А может, потому что ты видишь во мне что-то, чего не вижу я сам.
Я не буду говорить тебе «ты мне нужен» или «я без тебя не могу». Это было бы неправдой. Я могу без тебя. Просто без тебя — скучно. А с тобой — нет. С тобой даже колодец — приключение. Даже гроза — праздник. Даже молчание — разговор.
Ты самый сложный человек, которого я встречал. И самый интересный. И если ты скажешь «отвали», я отвалю. Не сразу. Но отвалю. Но если ты не скажешь... если ты просто продолжишь быть рядом... этого достаточно. Правда.
Я не прошу ответа. Я не прошу взаимности. Я просто хочу, чтобы ты знал.
Твой конченный идиот, Рюсей».
Саэ дочитал. Сложил лист. Положил на верстак. Молчал.
— Ну? — голос Рюсея прозвучал хрипло.
— Ты написал «твой конченный идиот», — сказал Саэ.
— Это правда. Я твой. Даже если ты меня не хочешь.
Саэ посмотрел на него. Рюсей стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в пол. Он не был похож на того Рюсея, который ворвался в его жизнь с розой в зубах и гудком под окном. Сейчас он был похож на человека, который поставил всё на кон и ждал, что скажет крупье.
— Я не могу дать тебе то, что ты хочешь, — сказал Саэ.
— Я знаю.
— Я не такой.
— Я знаю.
— Но я не говорю «отвали».
Рюсей поднял глаза. Медленно. Осторожно. Как будто боялся спугнуть момент.
— Что ты говоришь? — спросил он.
— Я говорю: давай посмотрим. Что будет дальше. Без обещаний. Без... всего этого.
Рюсей выдохнул. Не улыбнулся — просто выдохнул, будто всё это время держал дыхание.
— Этого достаточно, — сказал он. — Более чем.
Они стояли в гараже, в полумраке, и где-то далеко за лесом садилось солнце. На верстаке лежала записка. И где-то в кармане у Саэ всё ещё была та самая булавка-звезда, которую он так и не вернул.