глава 11
Они выбрались из дома тихо, по одному, чтобы не привлекать внимания. Бабушка Саэ уже спала — в её комнате погас свет около десяти, и теперь оттуда доносилось только мерное тиканье старых ходиков. Рин выскользнул через заднюю дверь, Банни перелез через низкий забор у огорода, а Саэ просто вышел через калитку и двинулся в темноту, к старому дубу на окраине, где они договорились встретиться.
Луна уже налилась до краёв. Она висела над лесом, круглая и тяжёлая, как медный таз, и свет её был таким ярким, что тени от деревьев лежали на земле чёткими, почти осязаемыми силуэтами. Где-то далеко лаяла собака — долгим, заунывным лаем, какой бывает только в полнолуние. Саэ шагал по тропинке, сунув руки в карманы ветровки, и ветер трепал его волосы. Он думал о колодце. О карте. О таинственном наблюдателе, который каждую ночь обходил старые объекты деревни. Думать о деле было проще, чем думать о... другом.
У дуба уже стояли трое. Банни, прислонившись спиной к стволу, проверял фонарики — один за другим, методично, как он делал всё. Бачира сидел на корточках и рисовал веткой на земле какие-то схемы — то ли футбольные, то ли тактические, то ли просто каракули. Рин стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на лес. Его тёмно-зелёная прядь закрывала правый глаз, но левый — бирюзовый, острый — был устремлён в темноту с тем самым absent-ным выражением, которое могло означать что угодно.
— Рюсея ещё нет? — спросил Саэ.
— Будет через минуту, — ответил Банни. — Он написал, что задерживается. Сказал, что у него «важное дело».
— Какое ещё важное дело?
— Не уточнил. Сказал только: «Саэнька поймёт».
Саэ закатил глаза. Бачира фыркнул.
— Он неисправим, — сказал он. — Я его с детства знаю. Однажды он на спор залез на водонапорную башню и просидел там три часа, потому что ему сказали, что это невозможно. А когда слез, сказал: «Я не слез, я спустился за добавкой».
— За добавкой чего? — спросил Рин.
— Внимания. Ему всегда нужно внимание. Хотя... — Бачира задумчиво покрутил ветку в пальцах, — в последнее время он изменился. Раньше ему нужно было внимание всех. А теперь — только одного человека.
Он посмотрел на Саэ. Тот сделал вид, что не заметил.
— Не начинай, — предупредил он.
— Я молчу, — Бачира поднял руки. — Я вообще молчу. Просто наблюдения.
В этот момент из темноты донёсся знакомый рёв мотора — низкий, рокочущий, переходящий в победный гул. Фары мотоцикла вспороли ночь, и через минуту Рюсей выкатился на поляну. Он был без шлема, волосы растрёпаны, глаза горят, а к рулю мотоцикла была примотана... коробка. Картонная. С бантом.
— Я здесь! — объявил он, глуша мотор. — Прошу прощения за опоздание. Были неотложные дела государственной важности.
— Ты купил коробку? — спросил Банни.
— Это не просто коробка. Это подарок. Для Саэ.
— Мне не нужен подарок, — немедленно сказал Саэ.
— Нужен. Ты просто ещё не знаешь. — Рюсей спрыгнул с мотоцикла и начал отвязывать коробку. Бант был явно сделан своими руками — кривоватый, из атласной ленты, которая, кажется, раньше была частью какого-то женского платья. — Я подумал: у нас сегодня важная ночь. Полнолуние. Колодец. Тайна. А какая важная ночь без подарка? Никакая. Вот я и купил. Точнее, нашёл. Точнее, экспроприировал из отцовского магазина. Но отец не заметит. Там этих коробок — миллион.
Он размотал ленту и открыл коробку. Внутри, аккуратно уложенные в бумагу, лежали... зажигалки. Десяток одноразовых зажигалок, самых дешёвых, с логотипом местного ларька.
Все замолчали. Бачира наклонил голову к плечу, как птица, рассматривающая нечто непонятное. Банни моргнул. Рин чуть заметно приподнял бровь — что для него было эквивалентом бурного удивления.
— Зажигалки, — констатировал Саэ.
— Да! — Рюсей просиял так, будто преподнёс бриллиантовое колье. — Это для колодца. Вдруг там темно? А у нас фонарики. Но фонарики могут сесть. А зажигалка — вечна. Ну, почти. У меня ещё есть спички в бардачке, но спички отсыревают. А зажигалка — она надёжна. Как я.
— Ты подарил мне коробку зажигалок, — медленно проговорил Саэ.
— Это не просто зажигалки. Это символ. Символ того, что я думаю о тебе даже в мелочах. И потом — вдруг ты захочешь поджечь что-нибудь? Не в смысле криминала, а в смысле романтики. Свечи, костёр, звёзды... Ну, звёзды не подожжёшь, но ты понял.
— Это самый идиотский подарок в моей жизни.
— Спасибо! — Рюсей прижал руку к груди. — Я старался.
Бачира заржал. Не сдержался — заржал в голос, откинув голову. Рин тихо фыркнул. Даже Банни не смог удержать улыбку, хотя старался делать серьёзное лицо.
— Ладно, — сказал Саэ, беря коробку. — Пошли уже к колодцу.
— Ты взял! — Рюсей просиял ещё ярче. — Ты взял мой подарок! Я думал, ты выбросишь его в кусты!
— Выброшу позже. Когда ты не видишь.
— Не выбросишь. Ты не выбрасываешь то, что я тебе даю. Роза — не выброшена . Зажигалки — взяты. Я веду статистику. Пока что счёт два-ноль в мою пользу.
Саэ ничего не ответил. Он сунул коробку в рюкзак и двинулся по тропинке. Рюсей, разумеется, пошёл рядом.
До колодца добрались быстро. Он стоял на поляне, окружённый старыми дубами, и в лунном свете его каменный сруб казался серебряным. Крышка была на месте — никто не сдвигал её, — но вокруг колодца росла трава, примятая чьими-то шагами. Свежими. Сегодняшними.
— Кто-то уже был здесь, — сказал Банни, присаживаясь на корточки. — Смотрите. Следы.
— Может, зверь? — предположил Бачира.
— Нет. Видишь — каблук. Чёткий отпечаток. И вот ещё. Это человек.
— Наш наблюдатель, — тихо сказал Саэ.
— Он был здесь сегодня, — Рюсей подошёл к колодцу и провёл ладонью по срубу. — Может, он ещё рядом.
Все невольно оглянулись. Лес стоял тихий и тёмный. Луна заливала поляну, но между деревьями царила густая, почти осязаемая тьма, и в ней могло прятаться что угодно.
— Тогда мы должны быть осторожны, — сказал Банни. — Если он увидит нас здесь...
— То что? — Рюсей повернулся к нему. — Что он сделает? Вызовет полицию? «Здравствуйте, тут какие-то подростки лезут в колодец»? А он сам что тут делает? У него нет права нам запрещать. Это общественный колодец. Ну, почти.
— Это не общественный колодец, — возразил Саэ. — Это старый колодец на ничьей земле.
— Тем более! Ничья земля — значит, наша. — Рюсей уже разматывал верёвку. — Так, народ, давайте по плану. Мы с Саэ спускаемся. Банни, Рин и Бачира — наверху. Если что-то пойдёт не так — дёргаем верёвку три раза. Сигнал тревоги — свисток. У меня есть.
Он достал из кармана тот самый свисток, который показывал днём, и дунул в него. Пронзительный звук разорвал тишину и эхом прокатился по лесу.
— Ты что делаешь?! — зашипел Банни. — Ты же сейчас привлечёшь внимание!
— Я проверяю. Работает. — Рюсей убрал свисток. — Не кипятись. Если наблюдатель рядом — пусть знает, что мы здесь. Пусть выйдет и поговорит с нами. Или пусть сидит в кустах и завидует нашей смелости.
— Ты конченный, — сказал Саэ.
— О, блядь, да! — радостно согласился Рюсей. — Конченный, безбашенный и абсолютно счастливый. Потому что мы стоим у колодца в полнолуние, и ты в моей команде, и это, честно говоря, лучший момент моего лета.
— Твоего лета? — переспросил Банни. В его голосе мелькнула странная нотка. — Ты здесь всего пару недель. А мы с Саэ знаем друг друга с детства.
Рюсей обернулся к нему. Их взгляды встретились. Улыбка Рюсея стала чуть уже, чуть острее.
— И что? — спросил он. — Детство — это хорошо. Детство — это база. Но настоящее — это сейчас. И сейчас я здесь. И сейчас я лезу в колодец. С ним.
Банни ничего не ответил. Но его пальцы, державшие фонарик, сжались чуть сильнее. Саэ заметил это — заметил, но не подал виду. Он вообще много чего замечал в последнее время, но предпочитал держать эти наблюдения при себе.
— Ладно, хватит, — сказал он. — Мы теряем время. Луна уже в зените.
— Саэ прав, — кивнул Бачира. — Давайте начинать. А то мы тут до утра будем выяснять, кто кого дольше знает. Рин, подержи верёвку.
Рин молча взял страховочный конец. Бачира встал рядом с ним, почти касаясь плечом. Они не говорили друг другу ни слова, но двигались синхронно, будто репетировали заранее. Банни, отложив фонарик, проверил крепление на срубе.
Рюсей тем временем закрепил карабин и обернулся к Саэ:
— Ну что, звёздный? Готов?
— Готов.
— Тогда — вперёд. Только давай договоримся: если там, внизу, окажется что-то опасное, я иду первым.
— Почему это?
— Потому что я живучий. Как таракан. Или как мой мотоцикл. Он падал сто раз — и всё ещё ездит. Я тоже падал. Но всегда вставал. Так что если что — я приму удар на себя.
— Это глупо.
— Это по-джентельменски. А я, знаешь ли, джентельмен. Когда хочу.
Саэ закатил глаза, но спорить не стал. Он взялся за верёвку и начал спускаться. Колодезная тьма сомкнулась над ним — холодная, влажная, пахнущая мхом и древним камнем. Сверху, из круга лунного света, доносились голоса: Бачира что-то говорил Рину, Банни молчал, а Рюсей...
— Саэнька! — донеслось сверху. — Я спускаюсь следом. Если ты вдруг решишь, что я тебя преследую — так и есть!
— Заткнись и лезь, — ответил Саэ.
— Слушаюсь, мой суровый командир!
И он спрыгнул в темноту.
В колодце было холодно. Не так, как бывает холодно осенью или зимой — нет, этот холод был другим. Древним, глубинным, будто сама земля дышала здесь иначе, чем на поверхности. Воздух был спёртым, но чистым, без запаха гнили или затхлости — только сырой камень, мох и что-то ещё, минеральное, почти металлическое, что ощущалось на языке.
Саэ спускался медленно, нащупывая ногами выступы в кладке. Стены колодца были старыми, но на удивление крепкими — камни сидели плотно, раствор между ними почти не выкрошился. Налобный фонарь выхватывал из темноты детали: вот трещина, вот пучок сухого мха, вот ржавый крюк, вбитый в стену неизвестно когда и неизвестно зачем. Где-то внизу, метрах в десяти, чернела вода — неподвижная, гладкая, как зеркало.
— Саэнька, ты как? — голос Рюсея раздался сверху, многократно отражённый от стен.
— Нормально. Ты можешь не орать?
— Я не ору. Я общаюсь. В колодце, знаешь ли, хорошая акустика. Можно петь. Хочешь, я спою?
— Попробуй — и я тебя утоплю.
— О, грубо. Мне нравится.
Саэ не ответил. Он продолжал спускаться, пока не поравнялся с тем, что искал — боковой проём в стене колодца. Именно о нём говорилось в дневнике. Именно сюда, судя по карте, должен был спуститься таинственный наблюдатель. Проём был узким, но достаточным, чтобы протиснуться человеку. Из него тянуло сквозняком — слабым, но ощутимым, и это было странно: откуда в подземной полости сквозняк?
— Я у проёма, — сказал Саэ.
— Отлично! Сейчас буду.
Через минуту Рюсей поравнялся с ним. В свете налобного фонаря его лицо казалось бледным, почти потусторонним, но глаза горели тем самым опасным огнём, который Саэ уже научился распознавать — смесь азарта, адреналина и чего-то ещё. Чего-то, что Рюсей, кажется, испытывал только в те моменты, когда они были вдвоём.
— Ну и дыра, — прокомментировал он, заглядывая в проём. — Прямо как в фильме ужасов. Знаешь эти моменты, когда герой лезет в тёмный туннель, а все зрители орут: «Куда ты полез, идиот?!» Вот это — тот самый момент.
— Можешь не лезть.
— И пропустить всё веселье? Ну уж нет. — Рюсей проверил карабин и первым протиснулся в проём. Движения его были ловкими, текучими — сказывалась привычка лазить по деревьям, гаражам и водосточным трубам. — Тут узко. Но я идеальный. А ты худой. Мы пролезем. Чего не скажешь о Банни. У его рост как у слендермена . наверное, застрял бы.
— Банни не полез бы сюда.
— А ты полез. Со мной. Это о чём-то говорит.
— О том, что я идиот.
— Нет. О том, что ты доверяешь мне. Хотя бы чуть-чуть. И я это чуть-чуть очень ценю.
Саэ ничего не ответил. Он протиснулся следом, и через несколько метров туннель расширился, превратившись в небольшую пещеру — невысокую, но просторную, с каменными стенами, на которых дрожали блики от их фонарей. Воздух здесь был другим — суше, прохладнее, и металлический привкус на языке стал сильнее.
— Ого, — выдохнул Рюсей, оглядываясь. — Это что, натуральная пещера? Под деревней? И никто не знал?
— Только тот, кто оставил дневник.
— Ну да. Но теперь знаем и мы.
Саэ сделал шаг вперёд, и вдруг его фонарь выхватил из темноты что-то, чего здесь быть не должно. Что-то металлическое. Что-то явно рукотворное. Он замер.
— Рюсей.
— Что?
— Посмотри.
На дальней стене пещеры, аккуратно закреплённые в камне, висели приборы. Не старые, не ржавые — современные. Небольшой блок с мигающим зелёным огоньком. Провода, уходящие вглубь скалы. Датчик, похожий на сейсмограф, с тонкой иглой, дрожащей в такт чему-то неслышимому. И в центре — герметичный контейнер размером с обувную коробку, из которого доносилось слабое, ритмичное гудение.
— Это что за хрень? — прошептал Рюсей.
— Оборудование, — Саэ подошёл ближе. — То самое, о котором говорилось в дневнике. Кто-то установил это здесь. Недавно.
— Но зачем? Для чего?
Саэ присел перед прибором. Его пальцы почти касались проводов, но он не решался дотронуться. На блоке мигали цифры — координаты, частота, амплитуда. Судя по всему, прибор записывал какие-то колебания. Магнитные? Сейсмические? Он не мог определить точно, но одно было ясно: это не кустарная поделка. Это профессиональная аппаратура. Дорогая. Сложная.
— Здесь что-то есть, — сказал он. — Под нами. Глубже. Что-то, что излучает сигнал.
— Магнитная аномалия?
— Возможно. Или что-то другое. Я не знаю.
Рюсей подошёл и встал рядом, почти касаясь плечом. Они смотрели на мигающий зелёный огонёк, и тишина пещеры давила на уши. Даже здесь, на глубине десяти метров, Саэ чувствовал его присутствие — физически, почти осязаемо. Жар, исходящий от его кожи. Запах мяты и бензина, который не мог перебить даже сырой воздух подземелья.
— Знаешь, — тихо сказал Рюсей, — я сейчас должен, наверное, думать о приборе. О тайне. О загадочном наблюдателе. Но я думаю о тебе. О том, что мы здесь вдвоём. В темноте. В пещере. Это странно?
— Это неуместно, — отрезал Саэ.
— Почему? Потому что ты боишься?
— Я не боюсь.
— Боишься. Не колодца — меня. Того, что будет, если ты вдруг перестанешь сопротивляться. Если вдруг допустишь мысль, что я тебе не безразличен.
Саэ резко встал. Слишком резко. Он ударился плечом о низкий свод пещеры и поморщился.
— Прекрати, — сказал он. — Сейчас не время для этого. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твои... фантазии.
— Мои фантазии? — Рюсей тоже поднялся, и теперь они стояли лицом к лицу в полумраке. — Саэ, я не фантазирую. Я говорю то, что вижу. Ты можешь отрицать сколько угодно. Можешь злиться. Можешь говорить, что ты не такой. Но ты здесь. Со мной. В колодце. В полнолуние. И я точно знаю, что если бы Банни позвал тебя в колодец — ты бы не полез.
— Банни не позвал бы.
— Вот именно! — Рюсей ткнул пальцем в воздух. — Банни бы не позвал. А я позвал. И ты пошёл. Значит, я для тебя — не просто «идиот». Я — идиот, за которым ты готов идти. Чувствуешь разницу?
Саэ отвернулся. Он не хотел продолжать этот разговор. Не здесь. Не сейчас. Не когда в груди колотилось что-то, чему он отказывался давать название. Он подошёл к контейнеру и осторожно коснулся его. Поверхность была холодной. Гудение стало громче — или это ему показалось?
— Что это за звук? — спросил он.
Рюсей, всё ещё стоявший у стены, прислушался.
— Похоже на... пульс. Сердцебиение. Тик-тик-тик. Как метроном под мостом.
— Частота другая. Быстрее.
— Может, это зависит от глубины? Чем ближе к источнику — тем быстрее ритм?
— Возможно, — Саэ говорил медленно, размышляя вслух. — Если это магнитное поле, то его пульсация может менять частоту в зависимости от расстояния. На мосту — два удара в секунду. Здесь — быстрее.
— Значит, источник где-то ещё глубже?
— Да. Под нами.
Они переглянулись. В зелёном свете прибора лица их казались чужими, инопланетными. Но взгляды встретились — и в этом взгляде было что-то, что не имело отношения ни к приборам, ни к магнитным полям, ни к тайнам.
— Мы можем спуститься глубже? — спросил Рюсей.
— Нет. У нас нет снаряжения для этого. И потом — Аркадий сказал, что полость только одна.
— Аркадий мог ошибаться. Или не знать. Может, есть другой вход.
— Может. Но не сегодня.
Рюсей кивнул. Он достал телефон и сделал несколько снимков — приборы, контейнер, мигающий блок. Потом подошёл к Саэ и, без спроса, взял его за запястье.
— Что ты делаешь? — Саэ попытался вырвать руку.
— Проверяю пульс. Хочу сравнить с ритмом прибора. Вдруг совпадает?
— Это бред.
— Бред — это моя специальность. — Рюсей держал его запястье нежно, но крепко. Его пальцы были тёплыми — неожиданно тёплыми для такого холодного места. — Твой пульс — около восьмидесяти. А прибор тикает быстрее. Значит, твоё сердце бьётся в своём ритме. Не как у машины. Это хорошо. Живое.
Саэ вырвал руку.
— Ты переходишь границы.
— Я их не перехожу. Я их сдвигаю. Чуть-чуть. Каждый день. — Рюсей убрал телефон и направился к проёму. — Ладно, звёздный. Давай возвращаться. Мы нашли то, что искали. Остальное — завтра. Или послезавтра. У нас всё лето впереди.
Он исчез в проёме. Саэ постоял ещё несколько секунд, глядя на мигающий зелёный огонёк. Потом выключил фонарь, и темнота поглотила пещеру. Он стоял в этой темноте и слушал, как где-то внизу, под слоем камня и земли, бьётся что-то ритмичное и древнее. Как сердце. Как метроном. Как звезда.
— Саэ! — донеслось из туннеля. — Ты идёшь?
— Иду, — ответил он.
И пошёл.
На поверхности их встретили встревоженные лица. Банни первым шагнул вперёд:
— Вы долго. Мы уже начали волноваться.
— Там пещера, — сказал Рюсей, отряхиваясь от каменной крошки. — Натуральная. С приборами. С датчиками. С какой-то хренью, которая мигает и тикает. Саэ говорит — магнитная аномалия. Я говорю — инопланетяне.
— Инопланетяне? — переспросил Бачира. — Серьёзно?
— Нет, конечно. Но было бы круто. Представляешь? Пришельцы выбрали нашу деревню. Специально. Потому что тут самые красивые закаты. И самые красивые люди.
Он посмотрел на Саэ. Тот стоял молча, поправляя налобный фонарь. Руки его были спокойны, но Банни заметил то, чего не заметили остальные: Саэ держался чуть более напряжённо, чем обычно. И он избегал смотреть на Рюсея.
— Что там было? — спросил Банни, подходя ближе. — На самом деле.
— Приборы, — ответил Саэ. — Датчики. Кто-то изучает аномалию. Это не просто наблюдение с поверхности — это полноценная станция. Кто-то вложил в это деньги и время.
— Но зачем?
— Не знаю. — Саэ наконец поднял глаза. — Но это не всё. Под пещерой, кажется, есть что-то ещё. Глубже. Мы не смогли туда спуститься.
— Значит, нужен другой вход, — сказал Рин.
— Или другое снаряжение, — добавил Бачира. — Может, вернёмся завтра? С картой? Посмотрим, нет ли других объектов поблизости?
— Завтра, — кивнул Рюсей. — Завтра — новый день. А сейчас — пора праздновать. Мы спустились в колодец. Мы нашли тайну. Мы не умерли. Это успех.
— Ты хочешь праздновать? — удивился Банни. — Ночью?
— Ночь — самое время для праздника. У меня есть зажигалки. У Саэ есть рюкзак. У нас есть лес. Что ещё нужно?
— Мозги, — сказал Саэ. — Но этого нам не выдано.
— О, Саэнька шутит! — Рюсей просиял. — Это прогресс. В начале лета ты говорил только «отстань» и «ты идиот». А теперь — сарказм. Это третья стадия.
— Какая третья?
— Первая — раздражение. Вторая — принятие. Третья — саркастическая привязанность. Четвёртая — ты понимаешь, что не можешь без меня жить. Мы на третьей. Я жду четвёртую.
— Не дождёшься.
— Дождусь. Я терпеливый.
Банни слушал эту перепалку и чувствовал, как где-то внутри поднимается что-то тёмное и горькое. Он знал Саэ с детства. Он знал каждую его привычку, каждую интонацию, каждый жест. И он видел то, чего Саэ не видел сам: то, как он смотрел на Рюсея. Не так, как смотрел на других. Не так, как смотрел на него.
— Я пойду, — сказал Банни. Голос его прозвучал ровно, но Рюсей, который был гораздо наблюдательнее, чем казалось, заметил, как дрогнули его пальцы, сжимавшие фонарик.
— Уже? Мы же только вылезли.
— Устал. Завтра увидимся.
Он развернулся и пошёл по тропинке — быстро, не оглядываясь. Саэ смотрел ему вслед, и на его лице было странное выражение — не вина, не тревога, а скорее задумчивость. Как будто он решал уравнение, которое не имело решения.
— Я его чем-то обидел? — спросил Рюсей.
— Нет, — ответил Саэ. — Он сам.
И, сунув руки в карманы ветровки, двинулся следом.
Ночь сворачивалась, как старая карта. Луна уже перевалила зенит и начала спускаться к лесу. Над полями стелился туман, предвестник скорого рассвета. И где-то впереди, по тёмной тропинке, шагал Банни, не оборачиваясь.
Рюсей догнал Саэ и пошёл рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча.
— Саэ, — сказал он тихо.
— Что?
— Я... — но тут Шидо прервался . Он смотрел в глаза Саэ . Они казались такими холодными , и... пустыми? — эээ , да я просто хотел сказать ,что у меня рак . Ну типо мой знак зодиака — рак . Смешная шутка ?