глава 12
Утро после полнолуния вылилось на деревню, как ведро ледяной воды, — внезапно, оглушительно и без всякой жалости к тем, кто лёг спать под утро. Солнце стояло высоко, воздух уже успел прогреться, и от раскалённой пыли на дороге поднималось ленивое марево. Птицы орали так, будто их никто не кормил неделю. Где-то мычала корова, и ей отвечала другая, с другого конца деревни, и в этом перекличке было что-то древнее, почти ритуальное.
Саэ проснулся от того, что луч солнца, пробившийся сквозь щель в ставне, упёрся ему прямо в глаз. Он сел на раскладушке, моргая, и первое, что увидел, — роза в стакане. Лепестки осыпались. На столе, вокруг стакана, лежали сухие, скрученные останки того, что когда-то было цветком. Вода помутнела. Саэ посмотрел на это, подумал — и не выбросил. Просто отодвинул стакан к стене. Просто руки не дошли.
Внизу уже гремели посудой. Бабушка готовила завтрак, и по дому плыл запах оладий — сладкий, маслянистый, с ноткой ванили. Саэ спустился, и бабушка, не оборачиваясь, сказала:
— Твой дружок уже заходил.
— Какой?
— Который с розовыми глазами. Спрашивал, когда ты проснёшься. Я сказала — как обычно. Он сказал — «тогда я позже». И уехал.
Саэ ничего не ответил. Он съел оладьи, выпил чай, а потом вышел на крыльцо и замер: у калитки стоял мотоцикл Рюсея. Самого Рюсея не было, но мотоцикл — вот он. Блестел на солнце хромированными деталями, и к рулю была примотана записка, сложенная пополам.
Саэ подошёл и развернул её. Почерк у Рюсея был такой же, как он сам, — размашистый, неровный, с наклоном вправо.
«Саэнька! Я ушёл за хлебом. Но мотоцикл оставил здесь, чтобы ты знал: я вернусь. Не скучай. Если что — бензин в баке, цепь в бардачке, сердце — у тебя. Шучу. Почти».
Саэ смял записку и сунул в карман. Потом достал, разгладил и перечитал. Потом снова смял. Через секунду из-за угла дома вышел Рюсей с батоном в руке.
— О! Ты уже проснулся! — Он помахал батоном. — Я принёс хлеб. Будем завтракать вместе. Бабушка твоя разрешила. Я теперь практически член семьи.
— Ты не член семьи.
— Я — будущий член семьи. Это другое.
— Ты невыносим.
— А ты прекрасен. Особенно с утра. Волосы торчат, глаза сонные, вид такой, будто ты хочешь меня ударить, но тебе лень. Это моё любимое выражение твоего лица.
Саэ развернулся и пошёл в дом. Рюсей — разумеется — за ним.
Через час, когда жара стала совсем невыносимой, Бачира прислал в общий чат сообщение: «Пруд. Через полчаса. Кто не придёт — тот лох».
Рин ответил: «Я не лох».
Бачира: «Значит, придёшь».
Рин: «Посмотрим».
Банни: «Я буду».
Рюсей: «Я и Саэ — тоже. В смысле, я — тоже. И Саэ — тоже. Мы оба — тоже. Вместе. Как пара. Почти».
Саэ: «Заткнись».
Рюсей: «❤️»
Пруд встретил их прохладой. Вода стояла тёмная, зеркальная, и в ней отражались облака и верхушки камышей, и казалось, будто смотришь в перевёрнутый мир — такой же, как этот, только глубже и тише. На старом мостике уже сидел Банни — он пришёл первым, как всегда пунктуальный, и теперь, свесив ноги, смотрел на воду с тем выражением лица, какое бывает у людей, когда они думают о чём-то далёком.
Рюсей подъехал на мотоцикле, Саэ — сзади, и на этот раз он держался за куртку без всяких напоминаний. Когда они слезли, Рюсей заметил это и, конечно, не удержался:
— Ты опять держался. Уже рефлекс?
— Я просто не хочу упасть.
— Конечно. Чистая техника безопасности. Я понимаю.
Он стянул куртку, потом футболку — одним движением, через голову, — и бросил их на мостик. Саэ отвёл глаза. Слишком быстро.
— Ого, — сказал Бачира, который как раз подошёл вместе с Рином. — Шидо, у тебя что, пресс? Я думал, ты питаешься одним чипсами.
— Это природное. Метаболизм. И ещё я много двигаюсь. Особенно когда пытаюсь догнать Саэньку.
— Ты никогда его не догонишь, — заметил Рин.
— В прямом смысле — да. Он быстрый. Но в переносном — я уже близко. Правда, Саэ?
Саэ, который в этот момент расстилал плед на берегу, ничего не ответил. Но Рюсей заметил, как его плечи чуть напряглись, и это напряжение сказало ему больше, чем любые слова.
Бачира тем временем уже стоял на краю мостика, оценивая расстояние до воды.
— Рин, — сказал он, — спорим, я достану до воды раньше, чем ты?
— Зачем мне это?
— Просто так. Для азарта. Ты же любишь азарт?
— Не люблю.
— Врёшь. Я видел, как ты смотрел футбол по телевизору в магазине. Ты болел.
— Я не болел. Я просто смотрел.
— Ты кричал «давай!» на последней минуте.
— Это было... рефлекторно.
— Ага. Рефлекторно. — Бачира улыбнулся широко и солнечно. — Ладно, не хочешь спорить — не надо. Но я всё равно прыгну.
Он скинул шорты, оставшись в плавках, и с разбегу сиганул в воду. Фонтан брызг взметнулся в воздух, и Рин, стоявший слишком близко к краю, оказался облитым с головы до ног. Он замер. Капли стекали по его тёмно-зелёным волосам, по лицу, по закрытому прядью правому глазу.
— Бачира, — произнёс он ледяным тоном.
— Да? — Бачира вынырнул из воды, отфыркиваясь. Вид у него был совершенно счастливый. Жёлтые пряди облепили лицо.
— Я тебя убью.
— Попробуй. Но сначала — догони!
Рин скинул футболку — медленнее, чем Рюсей, аккуратнее, — и вошёл в воду. Не прыгнул, не нырнул — именно вошёл, шаг за шагом, как входят в море, привыкая к холоду. Бачира, который ожидал погони, разочарованно вздохнул:
— Ты так никогда меня не догонишь! Надо резче!
— Я не тороплюсь.
— А жизнь-то идёт! — Бачира плеснул в него водой, и Рин, не меняя выражения лица, ответил ему тем же. Через минуту они уже брызгались всерьёз, и Бачира хохотал так, что эхо разносилось над прудом, а Рин — удивительное дело — почти улыбался.
Банни сидел на мостике и смотрел на эту сцену. Саэ подошёл и сел рядом. Некоторое время они молчали. Потом Банни сказал:
— Ты сегодня рано проснулся?
— Нет. Поздно.
— Я тоже. Всю ночь ворочался.
— Почему?
Банни помолчал. Потом пожал плечами:
— Мысли. О разном. О том, как всё изменилось.
— Что изменилось?
— Всё, — сказал Банни и повернулся к нему. — Ты, например. Раньше ты бы не пошёл купаться с компанией. Раньше ты бы вообще не пошёл никуда, где больше двух человек. А теперь — пошёл. И я думаю: почему?
Саэ задумался. Он и сам не знал ответа. Может, потому что Рюсей всё равно затащил бы его силой. Может, потому что лето диктовало свои правила. А может — потому что где-то внутри ему самому хотелось быть здесь. На пруду. В жару. С этими людьми.
— Не знаю, — сказал он честно.
— А я, кажется, знаю, — тихо ответил Банни. Но продолжать не стал.
В этот момент из воды вынырнул Рюсей. Он подплыл к мостику и, ухватившись за край, подтянулся на руках. Вода стекала по его плечам, по груди, по жилистым рукам, и на солнце его кожа блестела, как смазанная маслом.
— Саэнька! — позвал он. — Почему ты сидишь? Вода — просто кайф. Тёплая, как... как я не знаю что. Как чай. Только мокрая.
— Я не хочу купаться.
— Хочешь. Просто ты ленишься. Или боишься, что я буду на тебя смотреть.
— Ты и так на меня смотришь.
— О, правда! — Рюсей прижал руку к груди. — Я смотрю на тебя постоянно. Это заметно?
— Это заметно даже кротам, — вставил Бачира, проплывая мимо.
— Спасибо, кузен. Очень поддерживающе.
Саэ покачал головой и начал снимать рубашку. Он делал это медленнее, чем Рюсей, — не потому что стеснялся, а потому что привык всё делать размеренно. Но когда рубашка оказалась на мостике, а он остался в одних шортах, Рюсей вдруг замолчал. Просто замер в воде и смотрел, и в его розовых глазах появилось что-то, чего Саэ раньше не видел. Что-то более серьёзное. Более... голодное.
— Что? — спросил Саэ.
— Ничего, — Рюсей тряхнул головой, стряхивая наваждение. — Просто... блядь. Ты красивый. Прости. Я знаю, что ты это ненавидишь. Но я не могу молчать. У меня от тебя крышу сносит.
— Твою крышу снесло ещё до меня.
— Да. Но с тобой — особенно. — Он оттолкнулся от мостика и поплыл на спине. — Ладно, не обращай внимания. Я просто говорю вслух то, что думаю. Это мой недостаток.
— Это твой пожизненный диагноз, — поправил Саэ.
Он вошёл в воду. Она была тёплой — прогретой за день, — и пахла тиной и камышом, и этот запах возвращал его в детство, когда они с Банни ловили здесь рыбу и строили шалаши. Саэ нырнул с головой, и когда вынырнул, Рюсей был уже рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Но смотрел всё так же.
— Саэ, — сказал он тихо, так, чтобы никто больше не слышал.
— Что?
— Я знаю, что ты думаешь. «Опять он. Опять его подкаты. Опять эта фигня». Но я серьёзно. Ты — самый интересный человек, которого я встречал. И я не знаю, что с этим делать. Поэтому я просто... говорю. И буду говорить. Пока ты не привыкнешь.
— Я никогда к этому не привыкну.
— Привыкнешь. Ты уже привыкаешь. Ты держишься за меня на мотоцикле. Ты не выбросил розу. Ты пошёл со мной в колодец. Ты сейчас стоишь в воде и не уплываешь. Это всё — шаги.
Саэ посмотрел на него. Мокрые волосы. Капли на ресницах. Розовые глаза, в которых черти пляшут. Он хотел сказать что-то резкое — что-то, что поставило бы Рюсея на место. Но слова застряли.
— Ты слишком много говоришь, — сказал он наконец.
— Я знаю. Но ты слушаешь. И это главное.
Саэ не ответил. Он смотрел на воду, на солнечные блики, дрожащие на поверхности, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не от слов Рюсея, а от того, что происходило чуть поодаль. Банни стоял по пояс в воде, неестественно прямой, и лицо у него было напряжённым.
Саэ знал это лицо. Знал с детства. Банни никогда не умел плавать — по-настоящему, уверенно, как плавают люди, выросшие у воды. Он держался на поверхности, мог проплыть несколько метров, но стоило глубине превысить его рост, как его охватывала паника — тихая, скрытая, но оттого не менее цепкая. Он никогда не говорил об этом вслух, никогда не просил помощи, но Саэ помнил, как однажды, ещё детьми, Банни зашёл слишком далеко, и пришлось тащить его к берегу, чувствуя, как его сердце колотится о рёбра — не от усилия, а от страха. Чужого страха.
Сейчас Банни смотрел на глубину, и вода доходила ему до груди. Он пытался сделать ещё шаг.
— Банни, — окликнул его Саэ.
Тот обернулся, и по его лицу скользнула тень — смесь благодарности и неловкости, как всегда бывает, когда кто-то замечает твою слабость, о которой ты не просил напоминать.
— Всё нормально, — сказал он. — Я просто... привыкаю.
— Там глубже. Дно уходит.
— Я знаю. Я осторожно.
Саэ оттолкнулся от мостика и поплыл к нему — размеренно, без брызг, тем самым уверенным, экономным стилем .
— Давай вместе, — сказал он, поравнявшись с ним. — На спине. Я подержу.
Банни помедлил. Потом кивнул. Он лёг на воду, и Саэ подхватил его — одну руку под спину, другую под затылок, — и вода приняла их обоих, как принимает всё, что ей доверяют. Банни закрыл глаза и выдохнул. Саэ чувствовал, как напряжение уходит из его плеч, как тело перестаёт бороться с водой и начинает ей доверять.
— Расслабь ноги, — сказал он. — Вода держит. Ты легче, чем думаешь.
— Я не легче. Я тяжёлый.
— Ты лёгкий. Просто перестань паниковать.
— Я не паникую.
— Паникуешь. Я чувствую.
Банни тихо рассмеялся — выдохнул сквозь зубы, и смех этот был больше похож на стон облегчения. Саэ держал его на воде, и в этом было что-то почти ритуальное — возвращение к старой роли, к тому, кем он был для Банни в детстве. Не просто другом — кем-то, кто рядом, когда страшно. Кем-то, кто не даст утонуть.
Рюсей наблюдал за ними с мостика. Он сидел, свесив ноги, и на его лице застыло странное выражение — не злость, не раздражение, а что-то более сложное. Что-то, что он сам, возможно, не до конца понимал. Он смотрел, как Саэ держит Банни на воде, как его руки лежат под его спиной и затылком, как их головы почти соприкасаются, и чувствовал, как где-то в животе закипает что-то горячее и неприятное.
«Это просто помощь, — сказал он себе. — Они друзья. Друзья помогают друг другу. Ничего такого».
Но легче не становилось.
Он спрыгнул с мостика и поплыл к ним — быстро, мощно, рассекая воду, как нож. Через несколько секунд он уже был рядом, и вода вокруг него бурлила, как в маленьком водовороте.
— Эй, — сказал он, — может, я помогу?
Саэ поднял на него глаза:
— Я справлюсь.
— Да я вижу. Но у тебя, наверное, руки устали. А я — свежий. Полный сил. Как батарейка.
— У меня не устали.
— Ну, может, Банни хочет, чтобы я его поддержал? — Рюсей повернулся к Банни, и на его лице была та самая улыбка — широкая, нахальная, за которой он обычно прятал всё, что не хотел показывать. — Я, между прочим, отлично плаваю. Могу даже на спине. Или брассом. Или кролем. Я вообще универсал.
Банни открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение — лёгкое, почти незаметное, но Рюсей его заметил.
— Я в порядке, — сказал Банни. — Саэ помогает.
— Саэ — отличный помощник, — согласился Рюсей. — Лучший. Но я тоже хочу быть полезным. Мне скучно просто сидеть и смотреть. А тут — такое дело. Спасение утопающих. Я всегда мечтал быть спасателем. У меня даже форма была бы отличная. Красные плавки, свисток, загорелые плечи...
— Ты не спасатель, — сказал Саэ. — Ты балабол.
— Одно другому не мешает! — Рюсей подплыл ещё ближе и теперь оказался с другой стороны от Банни, так что тот лежал на воде между ними. — Давай я подержу его за ноги. Или за голову. Что там держат? Я не знаю анатомии.
— Отойди, — сказал Саэ.
— Почему?
— Потому что ты мешаешь.
— Я не мешаю. Я помогаю. Просто ты не даёшь мне шанса.
— Ему не нужна твоя помощь.
— А ему нужна только твоя? — Рюсей прищурился. — Интересно.
Банни, лежавший между ними, тихо вздохнул:
— Я вообще-то ещё здесь. И я не утопаю.
— Вот видишь! — Рюсей просиял. — Он не утопает. Так что моя помощь не требуется. Но я всё равно рядом. На всякий случай. Вдруг ты решишь, что Саэ устал?
— Я не устал, — отрезал Саэ.
— Ты никогда не устаёшь. Ты железный. Ты — терминатор. Только красивый.
— Рюсей.
— Что?
— Заткнись.
— Ладно. — Рюсей отплыл на полметра и перевернулся на спину, раскинув руки. — Но я всё ещё здесь. И я смотрю. Просто чтобы ты знал.
Банни снова закрыл глаза, и Саэ почувствовал, как его плечи снова напряглись — на этот раз по другой причине. Напряжение исходило не от воды и не от страха глубины. Оно исходило от присутствия третьего.
— Он всегда такой? — тихо спросил Банни.
— Всегда, — ответил Саэ.
— И ты... привык?
— Приходится.
Банни помолчал. Потом сказал — так тихо, что Саэ едва расслышал:
— Я бы не смог.
Саэ не ответил. Он держал Банни на воде, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как тело расслабляется, как страх отступает. Это было правильно. Это было то, что он делал всегда, с самого детства, — быть рядом, когда Банни страшно. И присутствие Рюсея, который кружил рядом, как акула в поисках добычи, ничего не меняло.
Почти ничего.
Через несколько минут Банни коснулся ногами дна и встал. Вода доходила ему до плеч. Он глубоко вздохнул и провёл ладонью по лицу, стряхивая капли.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответил Саэ.
— За то, что помнишь. Что я... ну.
— Я помню.
Они постояли ещё немного, глядя друг на друга, и в этом взгляде была целая история — пруд, детство, падения в воду, набитые шишки, секреты, которые они никому не рассказывали. И вдруг между ними вклинился Рюсей — мокрый, взъерошенный, с улыбкой до ушей.
— Ну что, — сказал он, — все спаслись? Никто не утонул? Отлично. Тогда предлагаю перерыв. У меня есть печенье.
— Ты принёс печенье на пруд? — удивился Бачира, который как раз вылезал на мостик.
— Да. Оно в куртке. Немного раскрошилось, но всё ещё съедобно. Как я.
— Ты не съедобен, — заметил Рин.
— Это ты не пробовал.
— И не собираюсь.
— Жаль. Теряешь шанс.
Они выбрались на берег и расселись на пледе. Солнце припекало, вода искрилась, и воздух был полон летних звуков — стрекот кузнечиков, плеск воды, далёкий лай собаки. Рюсей раздал печенье, которое действительно раскрошилось, но никто не жаловался. Бачира рассказывал смешную историю про то, как он однажды пытался научить Рина плавать, и Саэ вдруг поймал себя на том, что слушает. Просто сидит и слушает, и ему не хочется уходить. Это было странно.
Рюсей сидел рядом с ним, почти касаясь плечом, и время от времени бросал на него короткие взгляды — быстрые, как вспышки. Саэ чувствовал эти взгляды кожей. Он не оборачивался, но знал: Рюсей смотрит. И в этом знании было что-то, что он отказывался анализировать.
Банни сидел напротив, закутавшись в полотенце, и на его лице было спокойствие — то самое, которое приходит после того, как страх отпускает. Он смотрел на Саэ и Думал о чём-то своём. И в этом взгляде, если приглядеться, можно было заметить тень — лёгкую, почти невидимую. Тень того, кто знает: что-то изменилось. И не вернётся обратно.