глава 13
Пруд остался позади — тёмная вода, мостик, камыши, — но не остался позади тот момент, который Рюсей Шидо прокручивал в голове снова и снова, как заевшую пластинку.
Саэ держал Банни. В воде. Одна рука под спиной, другая под затылком. Их лица были близко — слишком близко, — и Саэ говорил что-то тихое, успокаивающее, чего Рюсей не слышал, но мог себе представить. «Расслабься. Вода держит. Я здесь». И Банни — этот правильный, спокойный, всегда-рядом-с-детства Банни — закрыл глаза и доверился ему. Полностью. Без остатка.
Рюсей тогда вмешался, конечно. Подплыл, начал болтать, шутить, предлагать свою помощь — «давай я подержу, давай я помогу, я вообще-то отлично плаваю». Но толку? Саэ сказал «отойди». Банни промолчал, но по его лицу было видно: он не хотел, чтобы Рюсей был рядом. Он хотел только Саэ. И Саэ хотел быть рядом с ним.
Это было невыносимо.
Рюсей сидел на мотоцикле у своего гаража, курил (нет, не курил — просто держал в зубах незажжённую сигарету, потому что это выглядело драматично, а ему нужно было выглядеть драматично) и думал. Думал о том, что у Банни было то, чего у него никогда не будет: общее прошлое. Детство. Пруд, где они ловили рыбу. Мельница, где они строили шалаши. Три года разлуки, которые, казалось бы, должны были всё разрушить, но нет — Банни вернулся, и всё встало на свои места. Как будто он никуда не уезжал.
А он, Рюсей, был здесь без году неделю. Он ворвался в эту историю, как мотоцикл в тихий двор, — громко, нахально, без спроса. И его терпели. Может быть, даже принимали. Но было ли ему здесь место по-настоящему?
«Хватит, — сказал он себе. — Хватит рефлексировать. Ты — Рюсей Шидо. Ты не рефлексируешь. Ты действуешь».
Он швырнул сигарету в угол гаража и встал.
Если Банни мог предложить Саэ общее прошлое, то он, Рюсей, предложит ему будущее. Или, по крайней мере, самое громкое, самое безбашенное, самое незабываемое настоящее. Такое, какого у Банни никогда не будет. Потому что Банни — хороший. Банни — правильный. Банни никогда не залезет на яблоню с розой в зубах.
А Рюсей — залезет. И не только с розой.
Он завёл мотоцикл и поехал к дому Саэ. Но не сразу. Сначала он заехал в магазин отца, взял с полки шоколадку, повертел в руках, положил обратно. Шоколадка — это для слабаков. Ему нужно было что-то серьёзное. Он оглядел полки: консервы, хлеб, печенье, спички. Нет, не то. Ему нужна была не вещь. Ему нужен был жест.
И тут его осенило. Он вспомнил, как Саэ смотрел на звёзды. Как называл их по именам — Вега, Денеб, Альтаир. Как его голос становился мягче, когда он говорил о них. И он подумал: а что, если спеть ему? Не просто спеть — исполнить серенаду. Под окном. В полночь. Как в дурацких фильмах, над которыми все смеются, но которые все тайно обожают.
— Ты псих, — сказал он своему отражению в витрине. — Ты конченый псих. Но это твой единственный шанс.
Он не умел петь. Совершенно. Его голос был скрипучим, как несмазанная дверь, и медведь, наступивший ему на ухо, вероятно, сделал это с особой жестокостью. Но какая разница? Главное — не качество исполнения. Главное — искренность. А искренности у него было хоть отбавляй.
Оставшуюся часть дня он репетировал. Заперся в гараже, включил на телефоне «Señorita» и попытался подпевать. Получалось ужасно. Соседская собака завыла. Куры закудахтали. Отец постучал в дверь и спросил, не случилось ли чего. Рюсей ответил, что случилось — любовь, — и отец, вздохнув, ушёл в дом.
Но к вечеру он выучил слова. Почти. Некоторые места заменял мычанием. Некоторые — собственными строчками. Например, вместо «I love it when you call me señorita» он пел «I love it when you call me идиотом». Это было ближе к реальности.
И вот наступила ночь. Луна всё ещё была почти полной — после вчерашнего пика прошли всего сутки, — и её свет заливал деревню серебром. Рюсей подъехал к дому Саэ, заглушил мотор за два дома (он помнил — тихо, он обещал быть тихим) и пешком подошёл к калитке. На этот раз он не полез на яблоню. Он встал под окном — прямо под панорамным окном, которое выходило на чердак Саэ, — и глубоко вздохнул.
Потом набрал воздух в лёгкие и запел.
— I love it when you call me señorita... — его голос прозвучал в тишине, как кошачий концерт. Где-то в соседнем дворе залаяла собака. — I wish I could pretend I didn't need ya...
Окно на чердаке распахнулось. Саэ высунулся наружу, и в лунном свете его лицо было бледным, а глаза — огромными. Он смотрел на Рюсея с выражением, в котором смешались ужас, неверие и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.
— Ты что творишь? — прошипел он.
Рюсей, не сбиваясь, продолжал:
— Every step I take, you bring me closer... Саэнька, спускайся. Я хочу тебя украсть. На час. На два. На всю ночь.
— Ты пьян?
— Я трезв. Как стёклышко. Просто я влюблён.
— Ты конченный.
— Я знаю! Но это не меняет того, что я чувствую. Спускайся. Пожалуйста. Я не буду орать. Я не буду петь. Я просто хочу тебе кое-что показать.
Саэ помолчал. Его лицо скрылось в темноте, и Рюсей на секунду испугался, что он закрыл окно и ушёл. Но через минуту скрипнула входная дверь, и Саэ вышел на крыльцо. В пижаме. Серьёзно. В пижаме — старой, клетчатой, явно бабушкиной, — и с взлохмаченными волосами, и с таким выражением лица, будто он сейчас ударит, но ещё не решил, чем именно.
— Куда ты хочешь меня отвезти? — спросил он.
— За поле. Далеко. Туда, где нет никого. Только мы и звёзды.
— Там и так звёзды. У меня на чердаке.
— Там другие. Настоящие. Не через стекло. Поехали.
Саэ посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:
— Дай мне пять минут. Я переоденусь.
Рюсей чуть не заорал от счастья. Он сдержался.
Через пять минут Саэ вышел в джинсах и лёгкой ветровке. Молча взял шлем, молча сел на мотоцикл. Рюсей завёл мотор, и они поехали.
Деревня кончилась быстро. Дорога сузилась, превратилась в грунтовку, потом — в едва заметную тропу. Рюсей вёл мотоцикл, и сердце его колотилось где-то в горле. Саэ сидел сзади и держался за куртку — сначала легко, потом — крепче, когда мотоцикл подпрыгнул на ухабе. Рюсей чувствовал его пальцы на своей спине и думал: «Вот он. Здесь. Со мной. Доверяет. Едет неизвестно куда посреди ночи. Это ли не счастье?»
Поле открылось внезапно — огромное, бескрайнее, залитое лунным светом. Рюсей прибавил газу. Мотоцикл взревел и рванул вперёд, и Саэ, не удержавшись, качнулся и схватился за него крепче. Обеими руками. За торс. Прижался грудью к его спине, и Рюсей почувствовал это — тепло его тела, его дыхание, — и на секунду мир сузился до этой точки. До этого касания. До этого момента.
Вот ради чего стоило жить. Вот ради чего стоило быть конченным идиотом.
Он сбросил скорость и остановился посреди поля. Заглушил мотор. Тишина обрушилась на них — огромная, звёздная, полная стрекота сверчков и шёпота ветра. Они слезли с мотоцикла. Саэ снял шлем и огляделся. Поле вокруг них колыхалось серебряными волнами. Небо над головой было усыпано звёздами так густо, что, казалось, можно протянуть руку и зачерпнуть их, как воду.
— Здесь красиво, — сказал Саэ.
— Я знал, что тебе понравится. Ты и звёзды. Я специально выбрал место, где их лучше всего видно.
— Ты разбираешься в звёздах?
— Нет. Но я разбираюсь в тебе. А ты разбираешься в звёздах. Значит, я привёз тебя туда, где ты будешь счастлив.
Саэ промолчал. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на Млечный Путь — на эту серебряную реку, перетекающую через всё небо. Рюсей смотрел на него.
— Саэ, — позвал он.
— Что?
Рюсей выдержал паузу. Луна висела над ними, огромная и круглая, и ветер шевелил траву, и где-то далеко-далеко, на самом краю поля, мигала одинокая звезда. Он смотрел на Саэ — на его бледное в лунном свете лицо, на растрёпанные волосы, на бирюзовые глаза, которые сейчас глядели настороженно, но без привычного холода, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и невозможное. Он открыл рот, чтобы сказать всё — всё, что репетировал, всё, что копилось в нём с того самого вечера, когда Саэ впервые вошёл в магазин отца и купил дурацкое песочное печенье.
Но вместо этого он вдруг ухмыльнулся — широко, нахально, той самой ухмылкой, за которой он прятал всё, что было слишком важным, — и сказал:
— Слушай, твои родители случайно не пекари?
Саэ моргнул. На его лице отразилась целая гамма чувств — от непонимания до подозрения, — и он медленно, осторожно переспросил:
— Что?
— Ну, пекари. Булочники. Кто там печёт хлеб и всё такое. — Рюсей прислонился к мотоциклу, скрестив руки на груди, и продолжил с самым серьёзным видом, на который был способен: — Ну типо , откуда у них такая крошка , а ?
Саэ молчал. Его лицо застыло. В глазах — ничего. Ни злости, ни смеха, ни снисхождения. Просто пустота. А потом он отвернулся. Не закатил глаза, не сказал «заткнись», не бросил «ты идиот». Просто отвернулся и посмотрел в поле. И это молчание было хуже любого ответа.
Рюсей почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Эй, — позвал он. — Саэнька. Это шутка. Дурацкая, согласен. Но ты же знаешь — я всегда такое говорю. Ты должен был сказать «заткнись». Или «ты невыносим». Или «я тебя сейчас ударю». Почему ты молчишь?
Саэ не оборачивался. Его плечи под лёгкой ветровкой были напряжены, и пальцы, сунутые в карманы, сжались в кулаки.
— Ты поэтому меня сюда притащил? — спросил он глухо.
— В смысле?
— Чтобы шутки шутить. Чтобы опять эти твои... подкаты. Я думал, ты серьёзно. Что-то важное. А ты опять.
— Погоди, — Рюсей оттолкнулся от мотоцикла и шагнул к нему. — Я серьёзно. Ну, почти. То есть я хотел серьёзно, но потом... я не умею серьёзно. У меня рот живёт своей жизнью. Я открываю его — и оттуда вылетает какая-то хрень. Это не потому что я несерьёзно к тебе отношусь, а потому что я... блядь, я не знаю, как по-другому!
Саэ наконец повернулся. Его лицо было холодным — таким же холодным, как в тот первый день в магазине, когда он посмотрел на Рюсея и сказал «до свидания» так, будто это был приговор.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты просто не понимаешь.
— Чего я не понимаю? Объясни. Я тупой, да, но я могу понять. Если ты объяснишь.
Саэ покачал головой. Что-то в его лице дрогнуло — но не от смеха, не от нежности. От чего-то другого. От чего-то, что было ближе к отвращению.
— Просто... не надо так, — сказал он. — Твои шутки. Твои подкаты. Это всё... мне это не нужно. Я не такой. Я не хочу этого. И ты не сделаешь меня таким.
— Каким «таким»? — Рюсей нахмурился. — Я не пытаюсь тебя сделать каким-то. Ты — это ты. Мне нравится, какой ты есть. Просто я...
— Просто ты хочешь того, чего я не могу дать. И не хочу.
Рюсей замолчал. Он стоял посреди поля, под огромной луной, и чувствовал себя полным идиотом. Не в том смысле, в каком Саэ обычно его называл, — а в другом. В том смысле, что он всё испортил. Опять. Своим дурацким языком, своей дурацкой ухмылкой, своей дурацкой потребностью превращать всё в шутку.
— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Я понял. Прости.
— Не за что извиняться, — ответил Саэ, но голос его прозвучал так, будто извиняться было за что.
Они стояли молча. Сверчки стрекотали. Ветер шевелил траву. Луна равнодушно смотрела на них сверху. И Рюсей вдруг почувствовал, что расстояние между ними стало больше — не физически, нет. Саэ стоял в двух шагах. Но между ними выросла стена. Невидимая, но прочная. И он сам, своими руками, её построил.
— Может, поедем обратно? — спросил он тихо.
— Поехали.
Саэ взял шлем и сел на мотоцикл. Рюсей завёл мотор, и всю обратную дорогу они молчали. Саэ держался за край сиденья — не за него. И от этого было горько. Так горько, что хотелось заорать. Но Рюсей не заорал. Он просто вёл мотоцикл и смотрел на дорогу, и думал, что облажался. Полностью. Бесповоротно. Как всегда.