глава 14
Саэ не спал.
Он лежал на раскладушке, уставившись в потолок, и считал трещины в штукатурке. Трещин было шесть. Он пересчитал их трижды, и каждый раз получалось шесть, но он всё равно начинал заново — просто чтобы занять голову чем-то, что не было бы мыслями о Рюсее.
Не получалось.
Мысли о Рюсее лезли отовсюду. Из каждого угла чердака. Из каждого лунного луча, падавшего на пол. Из розы, которая всё ещё стояла на столе — теперь уже совсем сухая, с осыпавшимися лепестками, но всё ещё там. Он так и не выбросил её. И от этого было тошно.
«Твои родители случайно не пекари?»
Саэ зажмурился. Это было до того глупо, до того пошло, до того в духе Рюсея — вездесущего, нахального, невыносимого Рюсея, который, кажется, и дня не мог прожить без того, чтобы не отпустить какую-нибудь сальную шуточку в его сторону. И ради этого он вытащил его посреди ночи в поле? Ради этого стоял под луной с таким лицом, будто собирался сказать нечто важное?
Саэ чувствовал, как внутри закипает раздражение — смешанное с чем-то ещё, чему он отказывался давать название. С чем-то тёмным и липким, от чего хотелось отмыться. Он не был наивным. Он знал, зачем Рюсей всё это делает. Знал, что означают эти взгляды, эти ухмылки, эти вечные «Саэнька» и «ты красивый». Знал — и от этого знание становилось только гаже. Потому что Рюсей, кажется, всерьёз полагал, что своими дешёвыми приёмчиками сможет... что? Заставить его? Переубедить? Сделать «таким же»?
Саэ резко сел на раскладушке. Сердце колотилось где-то в горле. Он не был «таким». Он не хотел быть «таким». Вся эта... тема вызывала у него глухое, почти физическое отторжение. Не отвращение к кому-то конкретному — нет. Скорее, смесь страха и брезгливости, которую он сам не мог до конца объяснить. Ему не нужны были отношения. Ни с девушками, ни с парнями. Ни с кем. Ему было хорошо одному. А то, что предлагал Рюсей, — это было... неправильно. Грязно. Не для него.
И всё же он злился. И эта злость была направлена не только на Рюсея, но и на себя. Потому что где-то там, на самом дне, он признавал: Рюсей задел его. Не своими шутками. А тем, что он, Саэ, на секунду — на долю секунды — поверил, что сейчас прозвучит что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило ехать в поле посреди ночи.
А прозвучала шутка про пекарей.
Идиот. Какой же он идиот.
Утро началось не с гудка. И не с камешков в окно. И не с шагов по лестнице. Утро началось с того, что Саэ спустился вниз и увидел на столе записку от бабушки: «Ушла к соседке. Завтрак на плите. Банни заходил, сказал, что вернётся».
Банни. С Банни было проще. С Банни было понятно. Они знали друг друга с детства, и между ними не было этого липкого, напряжённого подтекста, который возникал каждый раз, когда Рюсей входил в комнату. С Банни можно было просто молчать — и это молчание было лёгким, как облака над полем.
Когда Банни постучал в дверь, Саэ уже ждал его.
— Привет, — сказал Банни. Он стоял на пороге с корзинкой в руке и улыбался, но улыбка эта была какой-то... другой. Менее открытой, чем обычно. — Я тут подумал: может, съездим куда-нибудь? Как раньше. На великах.
— Можно, — ответил Саэ. — А что в корзинке?
— Бутерброды. Лимонад. Всё как ты любишь.
Они выкатили велосипеды из гаража и двинулись по просёлочной дороге. Солнце припекало, ветер трепал волосы, и пахло скошенной травой и полевыми цветами. Саэ крутил педали и чувствовал, как ночное напряжение понемногу отпускает. С Банни было просто. С Банни не нужно было думать о том, правильно ты себя ведёшь или нет.
Они проехали мимо пруда, мимо старой мельницы, мимо пасеки и остановились у того самого дуба на пригорке, который был их ориентиром в детстве. Банни расстелил плед и выложил бутерброды. Лимонад был тёплым, но вкусным. Некоторое время они ели молча, глядя, как ветер гонит по небу редкие облака.
— Ты какой-то дёрганый, — вдруг сказал Банни. — Что-то случилось?
Саэ замер с бутербродом в руке. Он не хотел говорить. Но Банни смотрел на него — внимательно, без осуждения, — и Саэ вдруг понял, что ему нужно выплеснуть это. Хоть немного. Хоть кому-то.
— Рюсей, — сказал он. — Со своими дурацкими... шутками. Достал.
— Что он сделал?
— Притащил меня ночью в поле. Я думал, что-то важное. А он начал... — Саэ запнулся. Слова «клеиться» не хотелось произносить вслух. — ...нести какую-то чушь. Как всегда.
Банни помолчал, откусывая бутерброд. Потом спросил — спокойно, даже слишком спокойно:
— И что именно он сказал?
— Глупость. Какую-то пошлую шутку. Про пекарей. Я не хочу повторять.
— И ты разозлился.
— Да. Потому что это... мерзко. Он вообще не понимает, что мне это не нужно. Что я не такой. А он всё равно лезет. Каждый раз.
Банни медленно кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то трудноуловимое — не сочувствие, не злость, а что-то среднее. Что-то похожее на удовлетворение.
— Знаешь, — сказал он, тщательно подбирая слова, — может, он просто не понимает. Он ведь такой. Шумный, навязчивый. Ему кажется, что если он будет долго стучать, то дверь откроется.
— Дверь не откроется, — отрезал Саэ.
— Я знаю. — Банни помолчал. — Но он, кажется, нет.
Саэ вздохнул и откусил бутерброд. Банни продолжал смотреть на него — и в его взгляде читалось что-то, что он, возможно, не хотел показывать, но не мог скрыть до конца. Он ревновал. Не открыто — он был слишком хорошо воспитан для открытой ревности. Но в том, как он слушал жалобы Саэ на Рюсея, в том, как он слегка поджимал губы, когда речь заходила об их ночной поездке, сквозило это тихое, спрятанное чувство.
— Ты же знаешь, — сказал Банни, глядя не на Саэ, а на поле, — что ты всегда можешь на меня рассчитывать.
— Знаю.
— Если он тебя действительно достаёт — просто скажи. Я с ним поговорю.
Саэ покачал головой:
— Не нужно. Я сам разберусь.
— Как знаешь. — Банни снова помолчал, а потом добавил — тихо, будто между прочим: — Просто странно. Мы с тобой три года не виделись. А теперь... появился он. И всё время рядом с тобой. Как будто так и надо.
Саэ повернулся к нему. Банни смотрел на облака. Лицо его было спокойным, но в уголках губ затаилась лёгкая, почти незаметная горечь.
— Ты чего? — спросил Саэ.
— Ничего. Просто мысли вслух. Но... я рад, что ты его не... ну, что он тебе не нравится. В этом смысле. Потому что это было бы странно. Вы слишком разные.
— Он мне не нравится, — быстро сказал Саэ. — Уверяю тебя.
— Я и не сомневался. — Банни повернулся к нему, и на его лице снова была та же спокойная, открытая улыбка. Но Саэ слишком хорошо его знал, чтобы не заметить: улыбка была чуть шире, чем требовалось. Чуть более явной. Будто Банни только что получил ответ на вопрос, который не решался задать вслух.
Они доели бутерброды и поехали обратно. Ветер трепал волосы, солнце клонилось к закату, и поля вокруг были золотыми. Саэ думал о том, что Банни странно себя ведёт. Но не придал этому значения. Он вообще старался не придавать значения тому, что чувствовали другие. Ему хватало того, что творилось у него самого внутри.
А внутри у него был бардак. И единственное, что он знал точно: он не «такой». Он никогда не будет «таким». И Рюсей Шидо со своими шутками про пекарей может катиться ко всем чертям.
Так он себе сказал. И почти поверил.