глава 10
Вечер накануне полнолуния выдался душным — из тех, что случаются в середине июня, когда солнце уже село, а воздух всё ещё хранит дневное тепло, и кажется, будто сама земля дышит, медленно и глубоко, как уставшее за день животное. Саэ лежал на раскладушке у открытого окна и смотрел в небо. Звёзды были яркими, но луна ещё не взошла, и Млечный Путь проступал особенно отчётливо — серебряная пыль, рассыпанная по чёрному бархату.
На столе, в стакане с водой, всё ещё стояла та самая роза. Она завяла окончательно: лепестки потемнели по краям и скрутились, стебель наклонился, но вода вокруг него оставалась чистой. Саэ не выбросил её. Он вообще о ней не думал. Просто она стояла там, и он к ней привык, как привыкают к трещине на потолке или к скрипу половиц — как к чему-то, что стало частью интерьера.
Внизу хлопнула калитка. Потом — шаги по гравию. Потом — тишина. Саэ ждал, что сейчас раздастся стук в окно, или гудок, или просто голос Рюсея, который без спроса заберётся на яблоню и начнёт рассказывать что-нибудь совершенно нелепое. Но ничего не происходило. Тишина затягивалась, и это было настолько непохоже на обычное поведение Рюсея, что Саэ сам не заметил, как поднялся и выглянул в окно.
Рюсей стоял у калитки, прислонившись плечом к столбу. Мотоцикл его был припаркован поодаль, и в сумерках его хромированные детали тускло поблёскивали, как глаза спящего зверя. Он не заходил, не кричал, не лез на дерево. Просто стоял и смотрел на дом. И в этой неподвижности было что-то настолько чуждое его природе, что Саэ почувствовал uneasy — странное, неопределимое беспокойство, похожее на то, какое возникает, когда привычный шум вдруг стихает.
— Ты долго будешь там стоять? — спросил он, перегнувшись через подоконник.
Рюсей поднял голову. Улыбнулся — но не широко, не нахально, а как-то иначе. Мягче. И эта нетипичная мягкость встревожила Саэ больше, чем любой гудок.
— Я думал, ты спишь.
— Я бы спал, если бы ты не приехал.
— Я приехал тихо. Даже мотор заглушил за два дома. Специально. Чтобы тебя не разбудить. — Он помолчал и вдруг широко, по-настоящему ухмыльнулся. — А ещё я репетировал, как буду стоять под твоим окном и выглядеть загадочно. Как думаешь, получается?
— Ты выглядишь как идиот.
— Идиот с мотоциклом — это уже не просто идиот. Это байкер. Байкеры — они сексуальные. Спроси у кого угодно.
Саэ закатил глаза. Мир восстанавливался: Рюсей снова был Рюсеем, и это почему-то действовало успокаивающе.
— Поднимайся, — сказал он. — Через дверь. Сегодня можешь через дверь.
— Ого. — Рюсей прижал руку к груди. — Дверь. Это новый уровень доступа. Вчера — окно, сегодня — дверь. Завтра — что? Сердце?
— Завтра — колодец. Если не перестанешь паясничать, я тебя туда сброшу.
— Обещаешь? С тобой — хоть в колодец.
Он перемахнул через калитку (не открыв её, потому что открывать калитки было уделом простых смертных) и через несколько секунд уже поднимался по лестнице на чердак. Шаги его были быстрыми, лёгкими, и Саэ вдруг поймал себя на том, что узнаёт их — отличает от шагов бабушки, от шагов Рина, от любых других. Он не стал думать, что это значит.
Рюсей вошёл — и замер на пороге. Света Саэ не включал, и чердак был залит только лунным серебром и звёздным мерцанием, льюшимся сквозь панорамное окно. Карта созвездий на стене казалась живой. Телескоп, направленный в небо, стоял у окна, как страж. Роза в стакане бросала на стол длинную, причудливую тень.
— Она всё ещё здесь, — сказал Рюсей. Голос его прозвучал ниже обычного. — Моя роза. Я думал, ты её выбросишь в тот же день.
— Руки не дошли.
— Руки не дошли, — повторил он, и в его голосе прорезалась та самая, фирменная интонация — смесь нахальства и обожания, которую он применял только к Саэ. — Саэнька, ты чудо. Ты невозможное, упрямое, ледяное чудо. Знаешь, что я подумал, когда увидел её сейчас?
— Что ты зря лазил через окно?
— Нет. Я подумал: «Он мой». — Рюсей шагнул ближе. — Ты, может, ещё не знаешь. Может, ты вообще никогда этого не скажешь. Но роза здесь. Моя роза. И ты её не выбросил. А это значит — я уже победил. Остальное — дело времени.
Саэ отступил на шаг — не потому что испугался, а потому что Рюсей подошёл слишком близко, и в воздухе вдруг стало тесно. От него пахло бензином, мятой и чем-то ещё — кожей, ветром, летом.
— Ты драматизируешь, — сказал Саэ. — Это просто цветок.
— Это не просто цветок. Это трофей. Мой личный. Я его завоюю. Как и тебя. — Он помолчал и вдруг, без предупреждения, стянул с себя куртку и бросил её на спинку стула. Под ней оказалась обычная чёрная футболка, обтягивающая плечи и руки — жилистые, с проступающими венами, неожиданно сильные для человека, который, казалось, питался одним воздухом и эпатажем. — У тебя тут жарко. Или это я?
— Это духота. Летняя.
— Ну да, конечно. Духота. — Рюсей дёрнул уголком губ и уселся на подоконник — тот самый, где Саэ обычно сидел по ночам. Движения у него были плавные, кошачьи; он вообще, когда не дурачился, двигался иначе — хищно, текуче, как натянутая тетива. — Иди сюда, звёздный. Хватит стоять как неродной. Я не кусаюсь. Без предупреждения — не кусаюсь.
Саэ помедлил ровно секунду — и сел напротив, на раскладушку. Подоконник был занят, и делить его с Рюсеем сейчас казалось... неправильным было не то слово. Скорее — рискованным.
— Трусишь, — констатировал Рюсей. — Боишься, что я начну приставать.
— Ты всегда пристаёшь.
— Это не приставание. Это ухаживание. Разница огромная. Приставание — это когда тебе неприятно. А ухаживание — когда ты делаешь вид, что тебе неприятно, но на самом деле ждёшь продолжения. — Он склонил голову к плечу и посмотрел на Саэ долгим, откровенным взглядом. — Я ведь прав?
— Ты не прав.
— Врёшь. У тебя уши покраснели.
Саэ машинально коснулся уха — и тут же отдёрнул руку, поняв, что попался. Рюсей рассмеялся — низко, довольно, и смех этот прокатился по чердаку, как тёплая волна.
— Не трогай, — сказал он. — Тебе идёт. Вообще, тебе много что идёт. Эта рубашка, например. И этот лунный свет. И особенно — когда ты злишься, но не уходишь. Это моё любимое.
— Ты невыносим.
— Да. И ты это обожаешь. — Рюсей спрыгнул с подоконника и одним движением оказался рядом с раскладушкой. Не вплотную, нет — на расстоянии вытянутой руки. Но воздух между ними стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой. — Я тут подумал, Саэ. Завтра мы полезем в колодец. Возможно, это опасно. Возможно, там что-то, чего мы не ожидаем. И я решил: если уж рисковать — то на полную. Поэтому я тебя сейчас кое о чём спрошу. И ты ответишь честно.
— С чего ты взял?
— С того, что я вижу тебя насквозь. — Он присел на корточки перед раскладушкой и заглянул Саэ в лицо снизу вверх. В лунном свете его розовые глаза казались почти светящимися. — Ты меня ненавидишь?
Саэ моргнул.
— Что?
— Ненавидишь? Презираешь? Хочешь, чтобы я исчез? Скажи честно. Я выдержу. Ну, почти.
Саэ открыл рот — и закрыл. Ответ «да» был бы логичным. Ответ «да» был бы простым. Ответ «да» решил бы множество проблем. Но он не мог его произнести. Язык не поворачивался.
— Нет, — сказал он наконец. — Не ненавижу.
— А что? — Рюсей приблизился ещё на дюйм. — Что ты чувствуешь? Когда я рядом. Когда я вот так смотрю на тебя. Когда я говорю, что ты — лучшее, что случилось со мной за это лето.
— Ты говоришь это всем.
— Я говорю много чего всем. Но тебе — другое. Ты не видишь разницы?
Саэ не ответил. Он смотрел на Рюсея — на его острые скулы, на то, как прядь светлых волос упала на лоб, на губы, которые сейчас не ухмылялись, а были чуть приоткрыты, будто в ожидании. И впервые — возможно, впервые за всё время — он не отвёл взгляд.
— Вижу, — сказал он.
Рюсей выдохнул. Медленно. Словно сдерживал дыхание весь этот разговор.
— Хорошо, — сказал он. — Это всё, что я хотел знать. — Он поднялся, но не отошёл. Протянул руку и — едва касаясь — убрал прядь, упавшую Саэ на глаза. Движение вышло медленным, осторожным, почти ритуальным. — У тебя ресницы — просто преступление. Ты в курсе? Такие должны быть запрещены. Или лицензированы. Я бы купил лицензию.
— Ты опять.
— Ага. Опять. — Он отдёрнул руку, но не отошёл. — Так, ладно. Я обещал себе, что сегодня буду вести себя прилично. Но ты слишком красивый, и у меня слишком плохое воспитание. Так что я скажу вот что: завтра, когда мы вылезем из колодца — живые и с победой, — я тебя поцелую. В щёку. Или в лоб. Или куда ты позволишь. Но я это сделаю. Это не угроза. Это обещание.
Саэ посмотрел на него. В голове было пусто — ни одной связной мысли. Только звёзды за окном, луна, и этот невозможный человек, который только что пообещал поцеловать его после того, как они вылезут из колодца. Абсурд. Полнейший абсурд.
— Ты идиот, — сказал он. Но голос прозвучал не резко. Скорее — устало. Или нежно. Он сам не понял.
— Твой идиот, — ответил Рюсей. И, резко сменив тон на деловой, добавил: — Ладно, звёздный, мне пора. Завтра тяжёлый день. Нужно быть в форме. — Он подхватил куртку со стула и направился к лестнице. На пороге обернулся. — Саэ.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За «вижу». Это было важно.
Он ушёл — не через окно, а через дверь, как нормальный человек. Через минуту его мотоцикл заурчал под окном и умчался в ночь.
Саэ остался на раскладушке. Сердце колотилось где-то в горле, и он никак не мог понять, что именно его так взволновало. Рюсей был всё тем же — громким, нахальным, невозможным. Он говорил дикие вещи, он нарушал границы, он вёл себя так, будто весь мир был сценой, а Саэ — единственным зрителем, ради которого стоило играть. И всё же. Что-то изменилось. Не в Рюсее — в самом Саэ. Где-то внутри, на уровне, который он не хотел исследовать, поселилось странное, тёплое, беспокойное чувство. Он не дал ему названия. Просто лёг на спину, уставился в потолок и слушал, как в висках стучит кровь.
Роза стояла на столе — сухая, почти мёртвая. Но он всё равно не выбросил её. Просто забыл. Просто руки не дошли.