глава 9
День начался с того, что Саэ проснулся не от гудка. Не от стука в окно. Не от бабушкиного голоса.
Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в ухо.
— Доброе утро, звёздный.
Саэ распахнул глаза, дёрнулся и едва не свалился с раскладушки. Над ним, склонившись в опасной близости, стоял Рюсей. В кожаной куртке. С идеально уложенными волосами. С дурацкой цепью на шее. И с розой в зубах.
С розой. В зубах. Настоящей. С ещё влажными лепестками, на которых блестели капли росы.
— Какого хрена... — начал Саэ.
— Тсс, — Рюсей вытащил розу изо рта и театральным жестом положил её на подушку. — Не порти момент. Я репетировал это всё утро. Знаешь, как трудно залезть на чердак с розой в зубах? Очень. Но я справился. Ради тебя.
— Ты... ты залез через окно?! — Саэ сел на раскладушке, пытаясь понять, спит он ещё или уже нет. — Тут второй этаж!
— Я знаю. Я посчитал этажи, пока лез. Их два. — Рюсей отряхнул куртку от какой-то пыли. — Пришлось использовать водосточную трубу и ветку яблони. Твоя бабушка меня не заметила. Я был скрытен. Как ниндзя. Как очень громкий, но эффективный ниндзя.
— Ты псих, — сказал Саэ.
— Я романтик. Разница небольшая. — Рюсей опустился на корточки рядом с раскладушкой и заглянул Саэ в глаза с таким видом, будто собирался сделать предложение. — Я хотел, чтобы первое, что ты увидишь сегодня, было прекрасным. Роза — это прекрасно. Ну, и я тоже. Два в одном. Экономия времени.
Саэ потёр глаза. Роза лежала на подушке. Она пахла — тонко, сладко, совершенно неуместно в его комнате, пропахшей книгами и звёздными картами. Он взял её, повертел в пальцах и вдруг спросил:
— Ты украл её у соседей?
— Я?! — Рюсей прижал руку к груди с таким оскорблённым видом, будто его обвинили в государственной измене. — Я не ворую розы. Я их... экспроприирую. Временно. С последующим возвращением в виде эстетического удовольствия. Это другое.
— Ты украл розу.
— Я взял её взаймы у тёти Веры. У неё целый куст. Она не заметит.
— Заметит.
— Ну и пусть. Скажу, что это для тебя. Она поймёт. Она уже видела меня в магазине и назвала «милым мальчиком». Я произвёл впечатление. Я всегда произвожу впечатление.
— Как сковородка по голове, — буркнул Саэ, но розу всё ещё держал в руках. И не выбросил. И это почему-то было важно.
Рюсей заметил это — конечно, он заметил, он замечал всё, — и его улыбка стала ещё шире.
— Ты держишь её, — сказал он.
— Ну и что?
— Ничего. Просто... ты держишь её. Я думал, ты выбросишь её в окно через три секунды. Прошло уже десять. Это рекорд. Я запишу.
— Заткнись.
— Не заткнусь. Ты держишь мою розу. Это почти свидание.
— Это не свидание. Это вторжение в частную собственность. Ты вломился в мою комнату.
— Я проник в твоё сердце, — поправил Рюсей. — Через окно. По трубе. С розой. Если это не романтика, то я не знаю, что такое романтика.
Саэ наконец встал, сунул розу в стакан с водой (стакан стоял на столе, и он машинально это сделал, даже не задумываясь) и направился к лестнице.
— Ты идёшь? — бросил он через плечо.
— Куда?
— Завтракать. Раз уж ты всё равно вломился.
Рюсей просиял и, кажется, даже подпрыгнул.
— Я приглашён на завтрак! Это прогресс! Вчера ты меня терпел, а сегодня — приглашаешь. Завтра, наверное, возьмёшь за руку. Послезавтра — назовёшь по имени без сарказма. Через неделю — мы пенсионеры с общим садом.
— Я назвал тебя по имени.
— Ты назвал меня «псих». Это не имя.
— Это характеристика.
— Характеристика засчитана.
На кухне их встретила Татьяна Павловна. Она увидела Рюсея, спускающегося по лестнице, и даже бровью не повела — только усмехнулась и поставила на стол ещё одну тарелку.
— Ты сегодня рано, — сказала она. — Через дверь или через окно?
— Через окно, — честно ответил Рюсей. — Дверь — это для обычных людей. Я не обычный.
— Я заметила. — Она подвинула ему чашку. — Чай. Пей. И не мучай моего внука слишком сильно.
— Я не мучаю. Я ухаживаю. Это разные вещи.
— Для Саэ — одинаковые.
— Он просто ещё не распробовал, — Рюсей подмигнул бабушке, и та тихо рассмеялась.
Саэ сидел над тарелкой с кашей и думал о том, что мир сошёл с ума. Его бабушка только что пила чай с человеком, который вломился в её дом через окно второго этажа с розой в зубах, и находила это забавным. Его жизнь превратилась в какой-то сюрреалистический театр, где главную роль играл сумасшедший с розовыми глазами, а он сам был то ли зрителем, то ли декорацией.
— У меня на сегодня большие планы, — объявил Рюсей, доедая блин. — Я подумал: раз уж у нас тут деревенская жизнь, нужно устроить пикник. С пледом, с корзиной, с едой. Всё как положено.
— Пикник, — повторил Саэ. — В поле.
— Да! Ты, я, Банни, может, Рин с Бачирой подтянутся, если отлипнут друг от друга. Плед я уже стащил... то есть взял взаймы у отца. Еду купим в магазине. Осталось только уговорить тебя.
— Я не иду.
— Идёшь.
— Не иду.
— Саэнька, — Рюсей наклонился вперёд и понизил голос до шёпота, который всё равно слышала вся кухня, — я готов встать на колени. Прямо здесь. При твоей бабушке. Я не шучу. Я встану. На эти колени. Которые ещё не стояли ни перед кем. Ну, кроме того раза, когда я упал с мотоцикла, но это не считается. Так что? Тебе придётся смотреть, как я унижаюсь. Это будет неловко для нас обоих.
Саэ посмотрел на него. Рюсей смотрел в ответ — с вызовом, с ухмылкой, с тем самым блеском в глазах, который означал: он действительно встанет на колени. Прямо на кухне. Прямо сейчас.
— Ладно, — сказал Саэ. — Но без фокусов.
— Я — воплощение спокойствия, — пообещал Рюсей. — Тихий, скромный, незаметный. Как мышка.
— Ты — как слон в посудной лавке.
— Но очень красивый слон. С розой.
Через час они собрались у магазина. Рюсей на своём мотоцикле, Саэ — сзади, Банни — на велосипеде, который теперь, кажется, стал его личным транспортом. Рин и Бачира подошли пешком — вернее, подошёл Бачира, а Рин просто взял и появился, как он всегда делал, молча и неожиданно.
— Вы идёте на пикник? — спросил Банни, глядя на Рина.
— Меня заставили, — ответил Рин и покосился на Бачиру.
— Я не заставлял. Я предложил, — поправил Бачира. Его жёлтые пряди блестели на солнце. — Рин согласился.
— Я не соглашался. Я сказал «посмотрим».
— Это и есть согласие.
Рин ничего не ответил, но и не ушёл. И это было красноречивее любых слов.
Пикник устроили на пригорке за пасекой. Рюсей расстелил плед — старый, клетчатый, явно видавший лучшие времена, — выложил еду, которую они набрали в магазине, и водрузил в центр термос с чаем, который дала Татьяна Павловна.
— Ну, — сказал он, оглядывая поляну, — чем не курорт? Солнце, трава, цветочки. И я — главное украшение.
— Ты — главная головная боль, — сказал Саэ, садясь на край пледа.
— Ты опять делаешь мне комплименты, — Рюсей сел рядом — не просто сел, а приземлился с грацией падающего метеорита, оказавшись непозволительно близко. Саэ инстинктивно отодвинулся. Рюсей придвинулся. Саэ отодвинулся снова. Рюсей придвинулся снова.
— Ты специально? — спросил Саэ.
— Что?
— Придвигаешься.
— Я не придвигаюсь. Это земля неровная. — Рюсей сделал невинное лицо, которое совсем не вязалось с его хищной ухмылкой. — А если серьёзно — да. Специально. Мне нравится быть рядом с тобой. У тебя аура. Или это просто твой шампунь пахнет. Что-то звёздное. Может, метеоритная пыль?
— Обычный шампунь. Бабушкин.
— У твоей бабушки отличный вкус. Как и у меня. Особенно когда я смотрю на тебя.
Саэ закатил глаза так сильно, что, кажется, повредил зрительный нерв.
— Ты можешь просто заткнуться и поесть?
— Могу. Но тогда ты не услышишь моих гениальных подкатов. А они — моё главное оружие. Ну, после мотоцикла.
— Твой мотоцикл громкий.
— Как и я. Мы с ним созданы друг для друга.
Банни, сидевший напротив, тихо смеялся, нарезая хлеб. Он уже привык к этому цирку и даже начал получать от него удовольствие. Рин, наоборот, смотрел на происходящее с таким видом, будто случайно попал на съёмки фильма, жанр которого ему не объяснили. Бачира сидел рядом с Рином, на безопасном расстоянии, и с интересом наблюдал за Рюсеем — как футболист наблюдает за игроком, который делает странные, но эффективные финты.
— Слушай, Саэ, — вдруг сказал Рюсей, откладывая бутерброд, — можно вопрос?
— Нет.
— Отлично. — Он всё равно задал: — Что мне нужно сделать, чтобы ты посмотрел на меня иначе?
Саэ замер. Вопрос был неожиданным — не в стиле Рюсея, который обычно предпочитал шутки и намёки.
— В каком смысле? — спросил он.
— Ну, ты смотришь на меня как на стихийное бедствие. Как на цунами. Как на торнадо с розовыми глазами. Я не жалуюсь — мне нравится. Но, может, есть способ, чтобы ты посмотрел на меня... не знаю... как на что-то другое?
Саэ помолчал. Потом сказал:
— А тебе не всё равно?
— Нет. — Рюсей смотрел прямо на него, без ухмылки, без шутки. — Мне не всё равно. Уже давно.
На пледе повисла тишина. Даже Рин перестал жевать.
— Я просто хочу знать, — продолжил Рюсей, и его голос был непривычно тихим, — есть ли у меня шанс. Хоть какой-то. Самый маленький. Микроскопический. Размером с атом.
Саэ не знал, что ответить. Он вообще не привык отвечать на такие вопросы. Он привык уходить от них, прятаться за сарказмом или молчанием. Но сейчас молчание казалось неправильным.
— Я... — начал он. — Я не знаю. Я не думал об этом.
— Совсем?
— Совсем.
Рюсей вдруг улыбнулся — не победно, не нахально, а как-то... мягко. Почти нежно.
— Значит, у меня есть шанс, — сказал он. — Если ты не думал и не сказал «нет» — значит, всё ещё впереди. Я терпеливый. Я подожду.
— Ты? Терпеливый? — фыркнул Банни, чтобы разрядить обстановку.
— Очень терпеливый, когда дело касается важных вещей! — Рюсей вернулся к своему обычному тону. — А Саэ — важная вещь. Самая важная. Важнее моего мотоцикла. А это, знаете ли, показатель.
— Ты сравниваешь меня с мотоциклом? — уточнил Саэ.
— Нет. Я ставлю тебя выше мотоцикла. Это признание в любви. Серьёзно. Я никогда и никого не ставил выше мотоцикла. Даже себя.
— Кроме того раза, когда ты пытался впечатлить девушку и въехал в стог сена? — напомнил Банни.
— Это был не стог сена! Это был... ну, ладно, это был стог сена. И девушка была не впечатлена. Но Саэ — другое дело. Саэ, если я въеду в стог сена ради тебя, ты оценишь?
— Нет.
— А я всё равно въеду. Просто чтобы ты знал.
После обеда Рюсей вдруг вскочил и объявил:
— А теперь — развлечения! У меня есть мяч.
Он вытащил из рюкзака старый, потрёпанный мяч — явно найденный в гараже среди прочего хлама.
— Футбол? — оживился Бачира. — Я — за.
— Нет! — Рюсей поднял палец. — Не просто футбол. Это футбол с особыми правилами. Правило первое: я в команде с Саэ. Правило второе: если наша команда выигрывает — Саэ даёт мне... — он сделал паузу, — ...держать его за руку. Минуту. Всего минуту. Это не много.
— Что?! — Саэ поперхнулся чаем.
— Правило третье: если проигрываем — я держу его за руку две минуты. В знак утешения.
— Это жульничество! — возмутился Саэ.
— Это гениальная стратегия, — поправил Рюсей. — Я в любом случае выигрываю. Вопрос только во времени.
— Я не играю!
— Саэнька, — Рюсей снова включил режим «я сейчас устрою сцену», — не заставляй меня умолять. Я умоляю отвратительно. У меня глаза становятся как у кота из «Шрека». Все плачут.
— Пусть плачут.
— Саэ!
В итоге они всё-таки играли. Саэ сам не понял, как это вышло — кажется, Бачира что-то сказал про технику удара, и Рин вдруг согласился, а Банни уже вставал с пледа, и через минуту они все были на поле. Играли двое на двое: Рюсей с Саэ против Банни и Бачиры. Рин остался на пледе в качестве судьи, но судил он с таким absent-ным видом, что было ясно: правила его не интересуют.
Игра получилась странной. Бачира двигался с грацией футболиста, Банни — с упорством человека, который не хочет проигрывать, Рюсей — с хаосом, который компенсировал отсутствие техники энтузиазмом. А Саэ... Саэ просто бегал и пытался не сталкиваться ни с кем из них.
В один из моментов Рюсей и Саэ оказались рядом, и Рюсей, вместо того чтобы бежать за мячом, вдруг схватил Саэ за руку.
— Ты что делаешь?! — Саэ попытался вырваться.
— Мы же в одной команде! — крикнул Рюсей. — Должны держаться вместе!
— Не за руку!
— А как? За талию? — Рюсей ухмыльнулся. — Я могу. Мне не сложно.
Саэ вырвал руку с такой силой, что чуть не упал. Рюсей расхохотался и побежал дальше, а с пледа донёсся тихий смех Рина — впервые за весь день.
— Ты проиграл! — крикнул Банни, когда мяч в очередной раз влетел в импровизированные ворота.
— Я не проиграл! — возразил Рюсей. — Я просто дал вам фору! И вообще — победа в футболе не главное. Главное — участие. И возможность прикоснуться к Саэ.
— Ты ко мне не прикасался, — заметил Саэ.
— Я держал тебя за руку. Три секунды. Это было божественно. Я считаю это победой.
— Ты невыносим.
— Ты повторяешься. Придумай что-то новое.
— Ты... катастрофа.
— О! Уже лучше. Катастрофа — это мощно. Катастрофы меняют мир. Я — катастрофа, которая изменит твой мир.
Позже, когда солнце начало клониться к горизонту и они собрали плед, Рюсей вдруг подошёл к Саэ — без обычной дурашливости, без ухмылки, — и тихо сказал:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что пришёл. За то, что играл. За то, что не выбросил розу. — Он кивнул на стакан с водой, который Саэ утром унёс на чердак. — Я знаю, что я сложный. Точнее — громкий. Но с тобой мне хочется быть... собой. Настоящим. Не знаю, понимаешь ли ты.
Саэ посмотрел на него. Рюсей стоял на фоне заката — растрёпанный, в мятой футболке после игры, с царапиной на щеке от ветки, которую он не заметил во время пробежки. И он был... настоящим. Впервые за всё время.
— Понимаю, — сказал Саэ.
— Правда?
— Правда.
Рюсей улыбнулся — и это была не его обычная ухмылка, а что-то гораздо более тёплое.
— Тогда я спокоен, — сказал он. — Ну, почти. Завтра у нас полнолуние и колодец, который хранит какую-то тайну. Будь готов.
— Я всегда готов.
— К тайнам — да. А ко мне?
— К тебе невозможно быть готовым.
— Это правда. — Рюсей засмеялся. — Но ты стараешься. Я ценю.
Они пошли к дому — медленно, не спеша. Сзади шли Банни с Рином и Бачирой, и Саэ слышал, как Бачира что-то объясняет Рину про футбольную тактику, а Рин молчит — но это было его обычное молчание, не напряжённое, а спокойное.
Вечер опустился на деревню. Луна почти округлилась — ещё одна ночь, и она станет полной. В воздухе пахло жасмином и скошенной травой. И где-то далеко, на заброшенной даче, возможно, снова загорался свет.
Но сейчас это было не важно. Сейчас было важно только то, что Саэ шёл по пыльной дороге, а рядом с ним шагал Рюсей — всё ещё слишком громкий, всё ещё слишком навязчивый, всё ещё с дурацкой цепью на шее. Но почему-то мир казался от этого более... полным.