Шанс на жизнь | Адель Шайбакова

Мишель проснулась от того, что кто-то тихо напевал.

Голос был низким, чуть хрипловатым, мелодия незнакомой. Больница. Четвертый день. Рядом, на подоконнике, сидела Адель и, глядя в окно, напевала что-то себе под нос. Снег падал за стеклом, и в утреннем свете её силуэт казался нереальным.

— Ты не спишь, — сказала Мишель, и голос прозвучал хрипло.

Адель обернулась. На секунду на её лице мелькнуло что-то, может быть, смущение от того, что её застали за пением, но она быстро спрятала это за привычной полуулыбкой.

— Доброе утро, — сказала она, спрыгивая с подоконника. — Ты храпела.

— Неправда.

— Правда. Но мило.

Мишель села на кровати, поправила сбившуюся больничную пижаму. Рука с капельницей слегка ныла.

— Ты вообще спишь на этом подоконнике? — спросила она.

— Иногда на стуле, — Адель пожала плечами. — Иногда на полу. Разнообразие это важно.

— Ты ненормальная.

Адель подошла к тумбочке, налила воды из графина в стакан, протянула Мишель. Та сделала глоток, вода была прохладной и казалась вкуснее любой газировки.

— Сегодня последний день, — сказала Адель. — Завтра домой.

— Знаю, — Мишель вздохнула. — С одной стороны, хочется поскорее. С другой стороны боюсь.

— Чего?

— Не знаю. Что дома всё будет как раньше. Мать в своей комнате, отец на работе.

— Не будет, — сказала Адель. — Твоя мама изменилась. Я видела.

— Это из-за того, что я чуть не умерла.

— Ну значит, будете теперь жить с осознанием этого. — Адель села на край кровати. — Это не так страшно, как кажется. Мои родители живут с осознанием того, что я их чуть не бросила. Они не изменились, но хотя бы перестали делать вид, что всё нормально.

Мишель посмотрела на неё. Адель говорила о своих родителях редко, и каждый раз это было похоже на то, как если бы она доставала из шкафа хрупкую вещь, осторожно, боясь разбить.

— Ты с ними говорила? — спросила Мишель.

— Нет, — Адель отвела взгляд. — Но они звонили несколько раз. Я не брала трубку, потом мать написала: «мы волнуемся». Я ответила что жива. И всё.

— Жестоко.

— Такова жизнь. — Адель взяла Мишель за руку, переплела пальцы. — Не о них сейчас. Как ты? По шкале от одного до десяти.

— От одного до десяти чего?

— Ощущения, что ты кусок дерьма.

Мишель рассмеялась неожиданно, и смех этот был таким непривычным в больничной тишине, что Адель улыбнулась шире.

— Где-то на четыре, — ответила Мишель. — Вчера было на семь. Процесс идёт.

— Отлично, — Адель поднесла её руку к своим губам, поцеловала кончики пальцев. — Завтра будет на два.

— Оптимистка.

— Я реалистка, Мишель.

Они замолчали. Снег за окном падал всё гуще, крупные хлопья кружились в воздухе, оседали на подоконнике. Адель смотрела на улицу, и в её лице было что-то новое, расслабленное.

— Знаешь, — сказала она, — я никогда не думала, что буду сидеть в больнице у кровати другого человека. Я вообще думала, что никого не подпущу настолько близко.

— И как тебе? — спросила Мишель.

— Страшно, — честно ответила Адель. — И правильно. Мне кажется, что это правильный страх.

— Не знаю, что это значит, но звучит неплохо.

— Это значит, что я перестала убегать, — Адель повернулась к ней.

Мишель сжала её руку.

— Я горжусь тобой.

— Не надо. Я просто делаю то, что должна была делать с самого начала.

///

После обеда пришла мать.

Мишель услышала её за несколько минут до того, как дверь открылась по голосу в коридоре, по тому, как медсестра что-то объясняла, а мать переспрашивала. В прошлый раз она влетела как ураган, сейчас зашла тихо, с небольшой сумкой в руке.

— Принесла тебе чистое белье, — сказала она, ставя сумку на стул. — И кое-что из одежды, в больничном-то не очень.

Мишель оглядела себя — больничная пижама была размера на три больше и унылого серого цвета.

— Спасибо.

Женщина села на стул, на котором обычно сидела Адель, но сейчас девушка перебралась на подоконник, оставив матери место ближе к Мишель.

— Врач сказал, завтра в девять оформление, — продолжила мать. — Я приеду к восьми.

— Не рано?

— Раньше лучше.

Она посмотрела на Адель, и Мишель заметила, что взгляд матери изменился, не колючий, не пустой, а заинтересованный, почти тёплый.

— Адель, ты тоже приедешь?

— Я здесь ночую, — ответила Адель. — И завтра буду с ней.

Мать кивнула. Никаких вопросов «а где ты спала» или «а родители знают». Просто принятие.

— Хорошо, — сказала мать. — Значит, встретимся у выхода.

— Мам, — позвала Мишель.

— Да?

— Ты в порядке?

Мама удивилась вопросу. Помолчала.

— Стараюсь быть, — ответила она. — Это трудно.

— Я заметила, — Мишель улыбнулась. — Спасибо.

Мать встала.

— Мне пора. Завтра встретимся.

Она вышла. Адель спрыгнула с подоконника, подошла к кровати.

— Она реально старается, — сказала она.

— Я заметила, — Мишель вздохнула. — Это больше, чем я ожидала.

///

Вечером они снова лежали на узкой больничной кровати, Мишель на спине, Адель на боку, лицом к ней. Капельницу уже сняли, и можно наконец шевелиться свободно.

— Ты боишься завтрашнего дня? — спросила Адель.

— Дома? — Мишель задумалась. — Немного. Но не так, как раньше.

— А чего?

— Что всё сломается. Что мать снова уйдёт в себя. Что я не справлюсь.

Адель провела пальцем по её щеке, по линии скулы.

— Если сломается починим, — сказала она. — Если мама уйдет вернём. И если не справишься я справлюсь за двоих.

— Звучит как клятва.

— Может быть, это она и есть.

Мишель закрыла глаза. Чувствовала дыхание Адель на своей шее, тепло её ладони на своей руке.

— Адель, — прошептала она.

— М?

— Ты правда будешь жить у нас?

— Если твоя мать не передумает.

— Она не передумает. Я её знаю.

— Тогда да, — сказала Адель. — Я буду жить у вас, но недолго, не хочу смущать. Или по крайней мере, пока вы не выгоните.

— Не выгоним.

— Тогда придется остаться навсегда.

Мишель открыла глаза, посмотрела на Адель.

— Навсегда это страшно, — сказала Мишель.

— Я знаю, — ответила Адель. — Поэтому я и согласилась.

Она наклонилась, поцеловала Мишель в уголок губ легко, как будто примеряясь.

///

Утром пришла медсестра, помогла собрать вещи, принесла выписной лист. Мишель сидела на кровати в своей одежде, джинсы, свитер, куртка, чувствовала себя почти нормальным человеком.

Адель стояла у окна, закинув рюкзак на плечо.

— Готова? — спросила она.

— Да, — ответила Мишель. — Готова.

Они вышли из палаты. Коридор больницы был длинным и бесконечным, пахло лекарствами. Мишель шла медленно, Адель рядом, иногда касаясь её локтя, чтобы поддержать, направить, просто напомнить, что она не одна.

В холле их ждала мать. Она стояла у выхода, в пальто, с шарфом, намотанным до самых глаз. Увидев Мишель, шагнула вперёд.

— Ну что, домой? — спросила она.

— Домой, — кивнула Мишель.

Они вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, снег скрипел под ногами. Небо было синим-синим, чистым, каким бывает только в декабре после метели.

Мать вызвала такси. Они сели втроем на заднее сиденье, мать у окна, Мишель посередине, Адель с другого края.

— Все будет хорошо, — прошептала Адель, когда машина тронулась.

Мишель посмотрела на неё, потом на мать.

— Будем надеяться, — ответила она.

///

Дома их встретила тишина.

Но это была не та тишина, которая давила на плечи и заставляла задыхаться. Другая, какая-то спокойная, почти уютная. В квартире что-то изменилось, стало пустовато, казалось некоторые предметы отсутствуют. В прихожей горел свет, обычно мама оставляла его выключенным. На кухне стоял свежезаваренный чай. Отец, как всегда, был на работе, но на столе лежала записка: «Дочь, я рад, что ты дома. Позвони вечером».

Мишель сняла куртку, повесила на вешалку. Прошла на кухню, села за стол. Мать разливала чай по кружкам. Адель стояла в дверях, не зная, куда себя деть.

— Садись, — сказала мать, кивнув на стул. — Не стой.

Адель села. Мишель накрыла её руку своей под столом.

Они пили чай молча, но молчание было приятный. Не тем, от которого хочется кричать, а тем, когда можно просто быть рядом.

— Мама, — сказала Мишель, поставив кружку. — Ты что, убиралась в квартире? Как будто что-то изменилось.

Мать отвела взгляд. Помолчала.

— Я разобрала комнату Таи, — сказала она тихо. — Вчера. Всю ночь сидела, раскладывала вещи. Часть убрала на склад, часть... выбросила. Не знаю, правильно ли сделала.

Мишель почувствовала, как внутри что-то екнуло.

— Комната теперь пустая? — спросила она.

— Почти, — мать посмотрела на нее. — Стены, пол, шкаф. Всё остальное... не могла больше там на это смотреть.

Мишель встала. Пошла по коридору. Остановилась у двери, которая была закрыта несколько месяцев. Рука дрожала, когда она взялась за ручку.

Дверь открылась.

Комната действительно была пустой. Исчезли розовые шторы, которые Тая вешала сама. Исчезли фотографии на стенах. Исчезли учебники на столе, плед на кровати. Только голые стены, шкаф и кровать с новым покрывалом, серым, незнакомым.

Мишель стояла в дверях и не могла войти. Внутри всё болело, но эта боль была другой — очищающей, как первый глоток воздуха после долгого пребывания в душной комнате.

— Я не знала, все выкидывать или оставить, — раздался голос матери за спиной. — Думала, ты захочешь что-то забрать себе.

Мишель обернулась. Мать стояла в коридоре, сжав руки в замок. Адель чуть дальше, прислонившись к стене, молчаливая, но присутствующая.

— У меня кое-что есть, — сказала Мишель. — То, что я забрала тогда, в день, когда мы поссорились.

Она прошла в свою комнату, открыла тумбочку. На самом дне, под старыми тетрадями и какими-то бумажками, лежал блокнот в твёрдой обложке, потрёпанный, с выцветшими рисунками на первой странице. Блокнот Таи.

Мишель взяла его, подержала в руках. Вышла в коридор.

— Вот, — сказала она, протягивая блокнот матери. — Я тогда... взяла его, потому что хотела, чтобы хоть что-то от неё осталось у меня. Я понимаю, это было эгоистично.

Мать взяла блокнот дрожащими руками. Открыла первую страницу, почерк Таи, крупный, неровный, с веселыми закорючками. На первой странице было написано: «Тайкины мысли. Не читать без спроса!!!»

Мать закрыла блокнот, прижала к груди. По её щекам текли слёзы.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что сохранила.

— Я должна была отдать раньше, — ответила Мишель. — Но думала, если отдам, то потеряю последнюю связь с ней.

— Она в нас, — сказала мать, глядя на блокнот. — Не в вещах. И никуда не денется.

Мишель обняла мать. Та заплакала уже не сдерживаясь, не прячась, впервые за огромное количество времени по-настоящему.

— Я так скучаю по ней, — прошептала мать.

— Я тоже, — ответила Мишель. — Но мы справимся. Мы же справлялись всё это время.

Мать кивнула. Вытерла слёзы. Посмотрела на Адель.

— Ты останешься сегодня? — спросила она.

— Если вы не против, — ответила Адель.

— Я уже говорила, не против. — Мать слабо улыбнулась. — Комната Таи пустая, но я там ещё не закончила. Лучше спите у Мишель, будет больше шансов выспаться.

Адель перевела взгляд на Мишель. Та кивнула.

— Хорошо, — сказала Адель. — Спасибо.

Женщина ушла в свою комнату, теперь уже не запираться в горе, а просто отдохнуть. Мишель и Адель остались в коридоре.

— Ты молодец, — сказала Адель. — Что отдала блокнот.

— Я должна была это сделать давно, — ответила Мишель. — Просто не хватало смелости.

— Теперь хватило.

— Теперь да.

Они прошли в комнату Мишель. Адель села на кровать.

— У тебя уютно, — сказала она.

— Врёшь.

— Почему? Клянусь, мне нравится.

Мишель легла рядом, уставилась в потолок.

— Как думаешь, Тая бы одобрила? — спросила она.

— Что именно? Что ты отдала блокнот? Что я живу у тебя? Что твоя мать наконец вышла из своего ящика?

— Все это.

Адель повернулась на бок, посмотрела на Мишель.

— Думаю, она была бы рада, — сказала она. — Что ты жива, что ты не одна и что ты борешься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она твоя сестра, — ответила Адель.

Мишель закрыла глаза. По щеке скатилась слеза тёплая, солёная.

— Ты начинаешь говорить мудрые вещи, — сказала она.

— Это больница на меня так влияет, — усмехнулась Адель. — Завтра пройдёт.

— Не пройдёт, — Мишель открыла глаза, повернула голову к Адель. — Ты просто становишься собой настоящей.

Адель ничего не ответила. Только сжала ее руку.