Предчувствие шторма
Оливия
Утро началось подозрительно тихо. Вильям уехал в офис, поцеловав меня в макушку и трижды напомнив, чтобы я не поднимала ничего тяжелее стакана с соком. Я лишь закатила глаза — за последние девять месяцев его опека достигла масштабов паранойи. Дом дышал спокойствием. В детской, которую мы с Эвви обставили в пастельных тонах (с легким налетом хай-тека от будущей крестной), всё было готово. Две белоснежные кроватки, аккуратно сложенные крошечные распашонки, запах новой мебели и присыпки. Я перебирала вещички, и внутри меня разливалось странное, щемящее тепло.— Ну что, маленькие захватчики? — прошептала я, поглаживая живот. — Гнездо готово. Можете выходить, когда решите. Кажется, они восприняли мои слова слишком буквально. Первый спазм прошел по телу внезапно, когда я расставляла фоторамки на комоде. Это не было похоже на тренировочные схватки, к которым я привыкла за последние недели. Это была тупая, тянущая боль, начавшаяся в пояснице и тугим обручем сжавшая низ живота. Я замерла, вцепившись в край комода. Рамка выскользнула из рук и с глухим стуком упала на ковер.— О... ладно... — выдохнула я, пытаясь расслабиться. — Мы это обсуждали на курсах. Глубокий вдох, медленный выдох. Я посмотрела на часы. Через десять минут всё повторилось. А потом еще через семь. Боль нарастала, становясь острой и пульсирующей. Внутри будто проворачивали раскаленный клинок. Мое тело, всегда такое послушное и сильное, теперь жило своей собственной, неумолимой жизнью. Каждая схватка вымывала из головы мысли, оставляя только инстинкты. Я почувствовала, как по ногам потекло что-то теплое. Воды. — Черт... — прошипела я, чувствуя, как паника начинает пробираться под кожу. — Слишком рано. Еще две недели до срока! Я доползла до кровати, чувствуя, как очередной приступ боли скручивает меня пополам. Мне хотелось кричать, но я лишь стиснула зубы до хруста. Я — Оливия Моретти. Я выжила в перестрелках, я перенесла предательство, я не могу сломаться сейчас. Я нащупала телефон на тумбочке. Пальцы дрожали, экран казался расплывчатым пятном. Я нажала на быстрый набор. — Вильям... — мой голос сорвался на хрип, когда новая волна боли накрыла меня с головой. — ВИЛЬЯМ! ОНО НАЧАЛОСЬ! БЫСТРЕЕ! БОЖЕ, ВИЛЬЯМ, МНЕ БОЛЬНО! Слышать его голос в трубке было всё равно что чувствовать твердую землю под ногами посреди океана. Его паника, скрытая за напускной решительностью, его обещание быть через минуту — это было единственным, что удерживало меня в сознании. Каждая минута ожидания казалась часом. Я лежала на полу в детской — там, где было больше воздуха, — и смотрела на пустые кроватки. Боль была везде. Она была в воздухе, в стенах, в каждом моем вздохе. Я чувствовала, как мои дети борются за то, чтобы войти в этот мир, и я должна была стать для них воротами, даже если эти ворота сейчас разлетались в щепки. — Ливви! Я здесь! — дверь распахнулась, и Вильям влетел в комнату. Его лицо было бледнее моего. Он подхватил меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Я вцепилась в его рубашку, пачкая её потом и слезами, и просто молила об одном: чтобы это закончилось. В больнице время превратилось в рваные кадры. Яркие лампы, лица врачей, голос Вильяма, который шептал мне на ухо, что я самая сильная женщина в мире. Я хотела сказать ему, что я самая слабая, что я больше не могу, что я хочу, чтобы это прекратилось... Но вместо этого я просто сжимала его руку так сильно, что, казалось, ломаю ему кости. Боль стала абсолютной. Она заполнила всё моё существо. Я чувствовала, через что прохожу — это был не просто физиологический процесс. Это была битва. Самая важная битва в моей жизни, где призом была не территория и не власть, а два крошечных сердца. И когда последний, самый страшный рывок закончился, тишину зала взорвал первый крик. А следом — второй. Я бессильно откинулась на подушки. Боль ушла мгновенно, оставив после себя звенящую пустоту и невероятную, космическую легкость. Я видела Вильяма — он стоял рядом, его лицо было мокрым от слез, и он смотрел на свертки в руках медсестер с таким благоговением, будто видел само сотворение мира. — Посмотри, Ливви... — он наклонился ко мне, прижимаясь мокрым лбом к моему. — Посмотри, что мы создали. Мне приложили их к груди. Маленькие, теплые, пахнущие чем-то внеземным. Мой сын и моя дочь. Мои Массерия. Я закрыла глаза, чувствуя, как рука Вильяма накрывает мою. Мы прошли через кровь, через контракты и через смерть, чтобы оказаться здесь. И теперь, глядя на эти два маленьких чуда, я знала: всё это стоило каждой секунды боли.
Тишина в нашей спальне теперь была другой. Она больше не была напряженной или тревожной — она была наполнена тихим сопением, шорохом пеленок и запахом детской присыпки. Мы с Вильямом сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и не могли оторвать глаз от двух колыбелей, стоявших вплотную к нам. — Посмотри на него, — шепнул Вильям, кивая на сына. — У него твоя линия подбородка и тот же упрямый изгиб бровей. Кажется, через год он уже будет строить охрану. — Зато у дочери твой взгляд, Массерия, — я улыбнулась, поправляя одеяло у малышки. — Она еще толком глаза не открыла, а я уже чувствую, как она оценивает обстановку на предмет безопасности. Это пугает. Мы часами спорили об именах. Перебирали сотни вариантов, пока не поняли, что имена должны звучать как продолжение нашей истории.— Леонардо, — произнес Вильям, и это имя отозвалось силой. — В честь моего отца. Пусть он несет это имя с гордостью, но в мире, где ему не придется за него умирать. — А она будет Алессандра, — я коснулась крошечного кулачка дочери. — Моя «защитница». Наша маленькая Сандра. Вильям внезапно замолчал. Он взял мою руку, переплетая свои пальцы с моими, и долго смотрел на кольцо, которое теперь казалось символом целой вечности, а не просто сделки.— Ливви, — его голос стал низким и непривычно трепетным. — Когда мы подписали тот контракт, я думал, что покупаю себе шанс на выживание. Я не знал, что покупаю себе жизнь. Спасибо тебе за то, что не позволила мне остаться просто тенью. За то, что выстояла в ту ночь в порту и в ту бесконечную ночь в больнице. Ты — самая смелая женщина из всех, кого я знал, и я каждый день благодарю небеса, что ты выбрала именно меня, а не какого-нибудь принца из Оксфорда. Ты сделала меня человеком, у которого есть дом. И я клянусь, что до последнего вздоха буду защищать этот дом — и вас троих. Я прижалась к нему, пряча слезы в его плече. В этот момент я поняла, что все наши шрамы были лишь ценой за этот покой. Дверь в комнату тихо приоткрылась. Вошли Томас и отец. Они старались ступать бесшумно, что выглядело довольно комично для двух самых опасных людей города. Томас подошел к колыбели Лео и долго всматривался в его личико. — Ну что, племянник, — прошептал брат, и я увидела, как его лицо смягчилось. — Твой дядя уже заказал тебе первый мини-карт и нанял лучших учителей. Но сначала научись просто не кричать в три часа ночи, ладно? Ливви, ты совершила чудо. Они идеальны. Лучано Моретти стоял чуть поодаль, сложив руки за спиной. Он выглядел помолодевшим, в его глазах больше не было той давящей тьмы. Он подошел к Сандре и на мгновение коснулся её щеки кончиком пальца. — Поздравляю, Оливия. Вильям, — отец посмотрел на нас, и в этом взгляде было окончательное признание. — Я долго думал, что сила клана — в страхе окружающих. Но сегодня я вижу, что истинная сила — в том, что лежит в этих колыбелях. Массерия и Моретти... теперь это одна кровь. И эта кровь будет править этим городом справедливо. Эвви заглянула через плечо Томаса, сияя улыбкой и уже настраивая какую-то радионяню с видеосвязью. — Они просто космос! Вил, готовься, я уже написала программу, которая будет распознавать их плач: «хочу есть», «хочу спать» или «мне скучно, позовите дядю Томаса». Мы смеялись — тихо, чтобы не разбудить малышей. В этой комнате больше не было боссов, наемников или врагов. Была только семья. Моя большая, странная, вооруженная до зубов, но бесконечно любящая семья.