Империя на костях и шелке
Вильям
Два с половиной месяца пролетели как одна затяжная перестрелка, только вместо пуль теперь летели контракты, логистические схемы и отчеты о прибыли. Жизнь, которая когда-то казалась мне бесконечным бегом по минному полю, внезапно обрела структуру. И, черт возьми, мне это нравилось. Я сидел в своем новом кабинете на верхнем этаже башни Массерия-Моретти. Вид отсюда открывался на весь залив — на те самые порты, за которые мы проливали кровь. Теперь там всё работало как часы. Никаких крыс, никаких Россети. Только мой флаг и мой закон. Дверь без стука распахнулась, и вошел Томас. Он выглядел непривычно официально в сером костюме, но в его глазах всё еще горел тот самый огонек безумия, который сделал нас братьями по оружию задолго до того, как мы стали родственниками по документам. — Вил, бумаги по северному терминалу готовы. Эвви зашифровала каналы так, что даже дьявол не узнает, куда уходят налоги, — он швырнул папку на стол и плюхнулся в кресло напротив. — Слушай, у нас ужин сегодня в «Белла Виста»? Эвви уже купила какое-то сумасшедшее платье и требует, чтобы я соответствовал. Я усмехнулся, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Да, Оливия тоже об этом говорила. Хотя, честно говоря, на таком сроке её больше интересует меню, чем дресс-код. Вчера она заставила меня искать мороженое со вкусом бекона. Том, я никогда не думал, что буду заниматься такой херней и при этом чувствовать себя самым удачливым сукиным сыном в мире. Томас рассмеялся, и в этом смехе была настоящая легкость. — Мы через многое прошли, брат. Кто бы мог подумать, что наемник и мафиозный босс будут обсуждать дизайн детских кроваток и выбор ресторанов? Жизнь — странная штука. Я посмотрел на фото Оливии в рамке на моем столе. Она улыбалась — та самая редкая, настоящая улыбка, которую она дарила только мне. Жизнь действительно наладилась. У нас была империя, у нас была семья, и впереди была только ясность. Или я так думал. Тишину кабинета разорвал звонок моего личного телефона. Я не глядя нажал на кнопку — этот номер знала только она. — Да, кошечка, я уже заканчиваю... — ВИЛЬЯМ! — этот крик не был похож ни на что, что я слышал раньше. Это не была ярость боя или каприз. Это была чистая, первобытная боль. — ОНО НАЧАЛОСЬ! БЫСТРЕЕ! БОЖЕ, ВИЛЬЯМ, МНЕ БОЛЬНО! Мир вокруг меня мгновенно перестал существовать. Стены офиса, папки, Томас — всё это стало декорациями. Сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в желудок. — Я еду! Ливви, дыши! Слышишь меня? Дыши! Энцо уже у двери?! — я вскочил так резко, что кресло перевернулось. Томас вскочил следом, мгновенно считывая ситуацию. — Рожает? — одними губами спросил он. Я кивнул, уже выбегая из кабинета. Мы неслись к лифту, а в трубке я слышал её тяжелое, прерывистое дыхание и тихие всхлипы. — Вильям... приедь... пожалуйста... — прошептала она, и этот шепот ударил меня сильнее, чем любая пуля. Я вел машину так, будто за нами гналась вся армия Россети. Светофоры, правила, встречные полосы — плевать. В моей голове пульсировал только её голос. Когда я влетел в особняк, Оливия уже была в холле, опираясь на руку Эвви. Она была бледной, пот градом катился по лицу, а пальцы так сильно вцепились в перила, что костяшки побелели. — Я здесь, я здесь, — я подхватил её на руки, чувствуя, как она дрожит. — Вил... слишком рано... — выдохнула она, утыкаясь лицом в мою шею. — Мне страшно. — Ничего не рано. Они просто хотят поскорее увидеть свою сумасшедшую мамочку, — я старался, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя внутри меня всё кричало от ужаса. Видеть её такой — беспомощной перед лицом этой боли — было невыносимо. Дорога до клиники прошла как в тумане. Я держал её за руку, позволяя ей сжимать мои пальцы так сильно, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Я шептал ей какую-то чушь, целовал её мокрый лоб и проклинал себя за то, что не могу забрать эту боль себе. В больнице всё закрутилось с бешеной скоростью. Белые халаты, каталка, яркий свет ламп.
Меня пытались остановить у дверей родильного зала, но один мой взгляд заставил дежурного врача попятиться. — Я иду с ней, — отрезал я так, что спорить не решился никто. Часы ожидания превратились в вечность. Я сидел рядом, вытирая её лицо прохладным полотенцем. Каждый её крик разрезал мою душу на части. Я видел, через что она проходит. Эта маленькая, хрупкая женщина сражалась сейчас на самой важной войне в своей жизни. Она тужилась, плакала, проклинала меня и снова звала по имени. Я чувствовал, как у меня самого наворачиваются слезы. Я, Вильям Массерия, видевший смерть в сотнях обличий, сейчас готов был разрыдаться от этого величия и этой муки.— Еще немного, Ливви! Ты самая сильная! — я прижал её руку к своим губам. — Давай, ради них! И вдруг... звук. Первый. Тонкий, пронзительный писк, который перекрыл всё. А через минуту — второй, чуть тише, но такой же настойчивый. Мир замер. Врачи что-то говорили, суетились, но я видел только их. Два крошечных, сморщенных существа, которые только что изменили всё моё существование. Оливия бессильно откинулась на подушки, её глаза были закрыты, а на губах играла слабая, измученная улыбка. Я наклонился к ней, целуя в висок, и почувствовал, как по моим щекам всё-таки текут слезы. — Мы сделали это, кошечка, — прошептал я. — У нас получилось. Я посмотрел на своих детей. Сын и дочь. Мое продолжение. Моя искупленная кровь. В этот момент я понял: всё, что было до этого — войны, контракты, предательства — было лишь долгой, трудной дорогой к этому кабинету, пахнущему стерильностью и новой жизнью. Я — Вильям Массерия. У меня есть семья. И теперь я по-настоящему непобедим.