Кровь предателей
Вильям
Подвал особняка Моретти пропитался запахом страха Энрике. После того как Оливия выбежала, я не стал церемониться. Этот ублюдок сдал график её передвижений. Он подставил её под пули Марко. Для меня это было личным. Я работал методично, отключая в себе человека. Когда Энрике, захлебываясь собственным воем, выдал последние коды доступа к системе охраны поместья Россети, я просто передал его Энцо. Предатели не заслуживают пули в лоб — они заслуживают забвения в бетоне. Когда я поднялся наверх, Оливия сидела в кресле, бледная, как призрак. Она пыталась скрыть дрожь в руках, и это сводило меня с ума. Я видел, как она борется с собой. Я списал это на стресс, на ту бойню в порту. Идиот. Я должен был заметить, что она обнимает свой живот чаще, чем рукоять пистолета. Ночь штурма была удушливой. Мы окружили логово Россети-старшего. План Ливви сработал: старик клюнул на приманку и попытался прорваться к порту. — Альфа на позиции. Вижу цель, — прошептал я в рацию, припадая к прицелу. Оливия должна была остаться в штабе, но я чувствовал её присутствие за спиной. Она не смогла усидеть на месте. Мы двигались сквозь парк поместья Россети, как тени. Вспышки выстрелов озаряли сад, превращая его в декорацию ада. — Вил, слева! — крикнула Оливия, срезая очередью двоих охранников. Мы прорвались к центральной аллее. Старик Россети стоял у своего бронированного лимузина, окруженный последним кольцом охраны. Это был финал. Точка в войне, которая длилась десятилетия. Всё произошло в считанные секунды. Я увидел движение на балконе второго этажа. Снайпер. Прицел был направлен прямо в спину Оливии. Она перезаряжала «Глок», на мгновение открывшись. — Ливви, ложись! — я рванулся вперед, буквально сбивая её с ног своим телом. Удар был такой силы, будто мне в грудь вогнали раскаленный лом. Воздух мгновенно покинул легкие. Я услышал сухой треск своих ребер и почувствовал, как по спине разливается обжигающий холод. Я рухнул на гравий, мир вокруг начал рассыпаться на пиксели. Красный цвет заливал зрение. — Вильям!!! — этот крик Оливии был похож на вой раненой волчицы. Я видел сквозь пелену, как она вскочила. В её глазах не осталось ничего человеческого. Только чистая, первобытная ярость. Она вскинула автомат и всадила целую обойму в ту тень на балконе, буквально разрывая стрелка в клочья. Она стреляла даже тогда, когда тело уже рухнуло вниз. А потом она упала на колени рядом со мной. — Нет, нет, нет... Вил, смотри на меня! — её руки, испачканные в моей крови, судорожно пытались зажать рану. — Не смей закрывать глаза! Слышишь?! Ты не можешь меня оставить! Я пытался улыбнуться, но с губ сорвалась лишь кровавая пена. Холод забирался под кожу, вытесняя жизнь. Её лицо... оно было последним, что я хотел запомнить. Такое красивое, искаженное горем, с размазанной сажей на щеках. — Оливия... — прохрипел я, чувствуя, как сознание уплывает. — Контракт... исполнен... — К черту контракт! — закричала она, прижимаясь лбом к моему лбу. Слезы смешивались с кровью на моем лице. — Вильям, я беременна! Слышишь? У нас будет ребенок! Ты не можешь умереть, ты обещал быть рядом! Беременна... Это слово эхом отозвалось в моей угасающей голове. Ребенок. Мой. Наш. Я хотел что-то сказать, потянуться к её животу, но рука бессильно упала на гравий. Тьма стала абсолютной. Последним, что я чувствовал, были её судорожные рыдания и крики Томаса где-то вдалеке, зовущего медиков. Мир исчез.
Тьма не была черной. Она была серой, вязкой и пахла старым порохом. Я плыл в этом тумане, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы, словно песок в песочных часах, которые кто-то безжалостно разбил. И вдруг... вспышка. Лондон. Пять лет назад. Я стою в тени колонны у аэропорта Хитроу, выполняя приказ Томаса — присмотреть за его сестрой перед её отъездом. Она выходит из такси: тонкая, в нелепом берете, с огромным чемоданом, который явно тяжелее её самой. Она спотыкается, и я инстинктивно подхватываю её за локоть. — Осторожнее, принцесса. В Оксфорде асфальт такой же твердый, как и здесь, — усмехаюсь я. Она выпрямляется, поправляет берет и смотрит на меня своими огромными глазами, в которых уже тогда горел огонь. — А вы, должно быть, тот самый «пес» моего брата? Постарайтесь не кусать прохожих, пока я буду учиться, — парирует она, и я впервые понимаю: эта девчонка — не просто Моретти. Она — катастрофа. Особняк. Наша первая стычка после её возвращения. Мы стоим на кухне. Она в своем строгом костюме, а я — с дурацким пластырем на роже. — Массерия, если ты еще раз назовешь меня «кошечкой», я скормлю твои зубы настоящим кошкам, — шипит она, прижимая меня к холодильнику. Я смеюсь, чувствуя, как от неё пахнет адреналином и вызовом. — А ты попробуй, Ливви. Мне всегда нравилось играть с дикими животными. Картинки менялись всё быстрее. Её смех на пляже Амальфи... Вкус её губ в том клубе... Яростный блеск глаз, когда она вскинула автомат в порту...А потом всё исчезло. Осталась только тишина. И в этой тишине прозвучал голос. Мягкий, далекий, но пронзительный, как звон колокола. Голос моей матери, которую я потерял так давно. — Вильям... сын мой... — шепот коснулся моего сознания. — Твоя война еще не окончена. Массерия не сдаются смерти так просто. Там, за чертой, тебя ждут двое. Одна — твоя крепость, другой — твоё продолжение. Борись. Борись ради того, кто еще не увидел солнца. Твой сын... твоя жена... Вернись к ним. Сын? Ребенок...Голос Оливии на том гравии, пропитанном кровью, снова зазвучал в ушах: «Вильям, я беременна!» Это было как электрический разряд в 1000 вольт прямо в остановившееся сердце. Боль вернулась мгновенно — острая, невыносимая, разрывающая грудь. Я почувствовал, как в легкие с хрипом ворвался первый глоток воздуха, обжигая всё внутри. Я резко открыл глаза. Белый потолок. Писк медицинских приборов. Запах антисептиков. Каждая клеточка тела стонала от боли, но я был жив. Я попытался пошевелить рукой и почувствовал что-то тяжелое. Повернув голову, я увидел её. Оливия сидела в кресле рядом с кроватью, её голова бессильно упала на матрас рядом с моей рукой. Она спала — измученная, бледная, с припухшими от слез глазами, всё еще в той самой толстовке, запачканной моей кровью. Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, коснулся её пальцев. — Ливви... — мой голос был похож на шелест сухой листвы. Она вздрогнула и вскинула голову. Секунда осознания, и её глаза наполнились слезами, которые тут же покатились по щекам.— Вильям... — выдохнула она, бросаясь к моему лицу, но тут же замирая, боясь причинить боль. — Ты вернулся... Боже, ты вернулся! — Ты... ты сказала... про ребенка... — я смотрел на неё, пытаясь понять, не было ли это частью бреда. Оливия взяла мою ладонь и медленно прижала её к своему животу. Там, под слоем ткани, еще ничего не было заметно, но я почувствовал тепло, которое было сильнее любого оружия. — Да, — прошептала она, накрывая мою руку своей. — У нас будет Массерия. И ты, черт возьми, обязан научить его стрелять лучше, чем ты сам. Я закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится скупая мужская слеза. Я выжил. У смерти не было шансов против этой женщины и этого ребенка.