Догони меня, если сможешь
Оливия
Огонь костра догорал, превращаясь в россыпь багровых углей, а шум прибоя убаюкивал. Вильям сидел рядом, такой спокойный и уверенный, что во мне проснулся чертенок. Пять лет в Лондоне научили меня манерам, но они не смогли убить во мне девчонку, которая обожала азарт. — Знаешь, Массерия, — я лениво потянулась, чувствуя, как шелк сарафана скользит по коже. — При всем твоем грозном виде наемника, бегаешь ты, наверное, тяжеловато. Ранение, возраст... кости не скрипят? Вильям замер с поднесенным к губам бокалом, а затем медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул опасный, хищный азарт. — Возраст? Кости скрипят? — он поставил бокал на песок. — Кажется, кто-то забыл, как этот «старик» вытаскивал её из ангара. — Ну, там ты просто стрелял, — я вскочила на ноги, отряхивая песок, и озорно подмигнула ему. — А здесь нужно ускорение. Спорим, ты не поймаешь меня до того, как я добегу до виллы? — Оливия, не зли зверя, — предупредил он, но на его губах уже играла та самая дерзкая ухмылка. — Последний добравшийся делает массаж победителю! — выкрикнула я и сорвалась с места. Я бежала по прохладному песку, заливаясь смехом. Ветер развевал мои волосы, а сзади я уже слышала тяжелый, ритмичный топот его шагов. Он не просто бежал — он преследовал. — Тебе не уйти, Массерия! — рявкнул он, и я почувствовала, как адреналин ударил в голову. Я влетела на террасу, задыхаясь от смеха, и уже коснулась ручки двери, когда сильные руки обхватили меня за талию, буквально отрывая от земли. Я вскрикнула, смеясь, и мы оба повалились на мягкий диван, стоящий на террасе.— Попалась, — выдохнул он мне в шею, придавливая своим весом. — И что ты там говорила про скрипучие кости? — Я... я просто дала тебе фору, — прошептала я, пытаясь восстановить дыхание. Вильям приподнялся на локтях, нависая надо мной. Его лицо было совсем рядом, в глазах — огонь, который был гораздо жарче нашего костра. Смех затих, сменяясь густым, осязаемым напряжением. Его рука медленно скользнула от моей талии вверх, заставляя кожу покрыться мурашками. — Больше никакой форы, Ливви, — прошептал он, и его губы накрыли мои. В этот момент вся милота и шутки исчезли. Осталась только страсть — дикая, накопленная неделями притворства и сдерживания. Мы ворвались в дом, не размыкая объятий, оставляя за собой шлейф из сброшенной одежды и сгоревших контрактов. Я проснулась от тишины, нарушаемой только криком чаек. Вильяма рядом не было, но простыни еще хранили его тепло. Накинув его вчерашнюю рубашку, которая была мне почти до колен, я вышла на кухню. Солнце заливало террасу ослепительным светом. Я сварила кофе и замерла у окна, глядя на бесконечную синеву моря. В этом моменте было столько мира, что он казался хрупким, как стекло. Я взяла телефон и начала пролистывать галерею. Старые фото из Лондона: библиотеки, чопорные приемы, холодные лица... Всё это казалось жизнью другого человека. А потом я дошла до вчерашних снимков. Там было фото, которое я сделала перед уходом на пляж. Вильям стоял ко мне спиной, глядя на море, и ворчал, что «позировать — это работа для моделей, а не для солдат». Я заставила его обернуться, и поймала момент: он чуть прищурился от солнца, одна рука в кармане, на губах — полуулыбка, предназначенная только мне. Он выглядел невероятно: сильный, опасный и... мой. Я знала, что он будет ворчать. Знала, что отец и Россети могут увидеть это. Но мне было плевать. Я хотела, чтобы весь мир знал: Оливия Моретти больше не одинока. Я открыла свою страницу, которую не обновляла годами, и выложила это фото. Короткая подпись: «Мой личный шторм и мой самый надежный причал. Массерия. 🖤»Я нажала «опубликовать» и почувствовала, как на душе стало легко. Это был мой манифест. Мой ответ всем, кто пытался распоряжаться моей жизнью. — Ливви? — голос Вильяма раздался за спиной. — Ты что там затеяла с таким хитрым лицом? И почему на тебе моя рубашка? Я обернулась, сияя улыбкой. — Твоя рубашка теперь моя собственность. Как и ты. И кстати... я только что сделала тебя самой обсуждаемой персоной в сети. Иди сюда, муж мой, кофе стынет. Вильям подошел, обнимая меня сзади и заглядывая в телефон. Он тяжело вздохнул, увидев пост, но я почувствовала, как он крепче прижал меня к себе. — Ты неисправима. Теперь нам точно не дадут догулять отпуск спокойно. — Зато это того стоило, — ответила я, отпивая кофе.
Тот день в Амальфи навсегда останется в моей памяти как «день, когда мафия забыла о бизнесе». Выложив пост, я ожидала звонков от разъяренного отца или угроз от Россети, но вместо этого просто выключила звук на телефоне и бросила его в корзину для пикника. Сегодня Оливии Массерии не было дома. — Эй, Массерия! — крикнул Томас, подбрасывая волейбольный мяч. Он был в плавательных шортах и, кажется, впервые за десятилетие выглядел не как человек, планирующий переворот, а как обычный парень. — Если ты и твоя жена не выйдете на площадку через минуту, мы с Эвви объявим вам техническое поражение! Мы с Вильямом переглянулись. — Он бросил нам вызов? — Вильям усмехнулся, стягивая футболку. — Ливви, покажи брату, чему тебя учили в элитных спортивных клубах Лондона. — С удовольствием. Это было безумие. Мы носились по песку, падали, смеялись до колик в животе. Грозный босс Моретти в азарте игры запутался в сетке, а Вильям, вместо того чтобы помочь другу, катался по песку от хохота. Эвви оказалась на удивление прыткой — она умудрилась «загасить» мяч прямо в сторону Вильяма, победно вскидывая руки. А потом были дельфины. Мы арендовали катер и ушли далеко в море. Когда эти грациозные существа начали выпрыгивать из воды прямо рядом с нами, я почувствовала себя маленькой девочкой. Мы прыгнули в воду. Вильям, который всегда держал руку на кобуре, сейчас просто держал меня за руку, пока мы плавали в бирюзовой бездне. Мы брызгались, дурачились и пытались повторять звуки дельфинов, пока Томас не начал топить Вильяма в шутку, и они устроили настоящую водную битву. К вечеру, когда солнце начало медленно тонуть в Тирренском море, окрашивая всё вокруг в золото и медь, мы вернулись на берег. Сил на ресторан не было, поэтому мы просто развели костер прямо у воды. Ужин состоял из вина, сыра и фруктов. Разговоры, которые днем были полны шуток, к ночи стали тихими и прозрачными. Огонь костра отражался в наших глазах, стирая последние капли притворства. — Знаете, — тихо произнесла Эвви, прислонившись к плечу Томаса. — Я ведь всегда думала, что люди вроде вас — это просто тени на экранах мониторов. Холодные, расчетливые... А вы... вы просто хотите, чтобы вас любили. Даже если за это приходится платить кровью. Томас долго молчал, глядя на искры. — Я никогда не выбирал эту жизнь, — его голос звучал непривычно мягко. — Я родился в ней. И всё, чего я хотел все эти годы — чтобы Оливия никогда не видела того, что вижу я. Но теперь... глядя на вас двоих, я понимаю, что ошибался. Сила не в том, чтобы прятаться. А в том, чтобы найти того, ради кого стоит сражаться. Вильям сжал мою ладонь. — Мой отец погиб, защищая свою честь, — сказал он, глядя на пламя. — Я долго думал, что честь — это фамилия и территория. Но у алтаря я понял: честь — это когда ты стоишь рядом с женщиной, которая не боится нажать на спуск вместе с тобой. Ливви, я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я впервые за тридцать лет чувствую, что я дома. Я смотрела на них — на моего брата, который наконец нашел покой в руках Эвви, и на Вильяма, который стал моей личной крепостью. — Пять лет я бежала от этой семьи, — прошептала я. — А оказалось, что бежала к ней. Мы не идеальны. Мы Массерия и Моретти. Но здесь, у этого костра, нет никаких кланов. Только мы. Мы просидели так до глубокой ночи, делясь тайнами, о которых не принято говорить в нашем мире. Это была ночь абсолютной честности. Ночь, когда мы стали не просто союзниками, а настоящей семьей. Я закрыла глаза, слушая треск поленьев и дыхание Вильяма. В этот момент я была по-настоящему счастлива. И никакие тени будущего не могли этого изменить.