Прикоснись ко мне: Проказа на двоих.

На следующий день я пришла к нему без корзины.

Это была мелочь, но мелочь значимая, я всегда носила с собой бинты, мази, ножницы, уксусный раствор, тряпицы, и корзина была частью меня, как апостольник, как чётки, как слова молитвы, которую я бормотала перед сном. Но сегодня я оставила её у двери. Сегодня мне не нужны были инструменты. Сегодня мне нужны были только глаза. И руки. И смелость, которой у меня, возможно, не было.

В барак я вошла не утром, а после вечерни, когда солнце уже село за туман, а больные начали устраиваться на ночь. Днём здесь было слишком много ушей. Слишком много колокольчиков, звеневших при каждом движении как россыпь медных монет, которые кто-то перебирал в темноте, считая чужие смерти. Слишком много глаз, или того, что от них осталось, обращённых в мою сторону. Я не хотела свидетелей. То, что я собиралась сделать, было нарушением правил. Не писаных, те требовали только регулярного осмотра, а тех, что я установила для себя сама. Не подходить слишком близко. Не говорить слишком долго. Не смотреть в глаза дольше, чем нужно для проверки зрачков. И главное: не переступать перегородку без крайней нужды.

Перегородка была границей. С одной стороны — мы, здоровые. Или те, кто пока считался здоровым. С другой — они, больные. Проказа передаётся через воздух, нам это говорили. Перегородка стояла, не столько для защиты нас, сколько для защиты душ. Чтобы мы не забывали, кто мы. Чтобы они не забывали, кто они. Чтобы граница оставалась границей.

Сегодня я собиралась её перейти.

В бараке было полутемно. Масляные лампы горели только у входа и у дальней стены, а середина тонула в тенях, густых и тёплых от дыхания спящих. Воздух был плотным и кисловатым, за день запахи настоялись, как отвар под крышкой, и теперь их можно было резать ножом. Гной. Пот. Ладан. И что-то ещё, новое: запах гари. Он шёл от его угла, едва уловимый, сухой, как от костра, который прогорел и лежит в золе уже вторые сутки, но всё ещё помнит огонь.

Колокольчики молчали, больные лежали неподвижно, и только редкий кашель или стон нарушал тишину. Где-то в углу зашуршала крыса, я слышала, как её когти скребли по камню, и звук был похож на то, как старая Анна чешет свои культи во сне, сухо и ритмично, не просыпаясь. Я шла по проходу, и мои шаги были мягкими, почти неслышными. Я научилась так ходить давно, не потому что скрывалась, а потому что не хотела будить тех, кому удалось заснуть. Сон здесь был редким гостем. Его не спугивали.

Он сидел на своей койке, у дальней стены, и не спал. Я знала, что он не спит, ещё до того, как увидела его глаза. По тишине. По тому, как воздух вокруг него был натянут, не знаю, как ещё это объяснить. Бывает тишина пустая — как остывшая печь, от которой не тянет теплом. А бывает — натянутая, как кожа на барабане перед ударом. Вокруг него тишина была натянутой.

Я остановилась у перегородки. Деревянная рама, обтянутая грубой тканью, отделяла его койку от остального барака. Ткань была серой от старости, с бурыми пятнами, не кровь, просто сырость, просто время, и в одном месте, у самого края, зияла дыра, протёртая до ниток. Та самая, через которую мы говорили. Через которую он смотрел на меня вчера.

Я обошла перегородку и встала с той стороны.

Он поднял голову. Серые глаза встретили меня без удивления, как будто он знал, что я приду. Как будто ждал именно сегодня, именно после вечерни, именно без корзины. Ткань на его лице колыхнулась от дыхания, раз, другой, и замерла.

— Сестра Мирфа, — сказал он. Не спросил, а констатировал. Так говорят люди, которые привыкли, что их слова имеют вес. — Вы сегодня без корзины. Это дурной знак или хороший?

— Это никакой не знак, — ответила я. — Просто сегодня мне не нужны бинты.

— А что нужно?

— Правда.

Он чуть склонил голову набок — жест, который я уже начинала узнавать.

— Правда — это тоже инструмент, — сказал он. — И поопаснее ножниц.

— Я готова порезаться.

Он издал короткий звук, не то смешок, не то выдох. Ткань на лице дрогнула.

— Садитесь, сестра Мирфа. Вы долго шли к этому разговору. Не стоит начинать его стоя.

Я села на край его койки, не слишком близко, но и не так далеко, как требовали приличия. Достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела. Или мне казалось, что чувствую. Может, это было просто тепло масляной лампы, горевшей у дальней стены.

— Вы вчера сказали, что я боюсь, — начала я. — Это правда. Я боялась. Но страх не причина отступать. Моя мать говорила: «Единственное, что нельзя простить себе, — это трусость. Всё остальное можно. Грех можно. Ошибку можно. Глупость можно. Трусость — нет».

— Ваша мать была мудрой женщиной, — сказал он.

— Её сожгли.

Он не вздрогнул. Не отвёл глаз. Только ткань на его лице колыхнулась медленнее, чем раньше, и он произнёс, тихо и ровно, как произносят приговор, который уже не обжаловать:

— Мудрых всегда жгут. Я видел это. Не в книгах — своими глазами. Женщину, которая знала травы. Старика, который знал звёзды. Мальчика, который просто родился не в тот день. Я стоял и смотрел. И ничего не сделал.

Он замолчал. Пауза была долгой, как исповедь без отпущения грехов.

— Ваша мать была мудрой. Но я не был. Я просто стоял.

Я почувствовала, как что-то оборвалось у меня в груди и не от жалости, а от того, что он сказал это так, будто признавался в убийстве. Что-то сдвинулось у меня в груди ещё раз. Не камень, камней я наглоталась за шесть лет достаточно. Что-то другое. Как будто узел, затянутый под грудиной много лет назад, чуть ослабил хватку на волос, на толщину паутинки, и я впервые за долгое время вдохнула не воздух, а что-то иное. Что-то, чему я не знала названия.

— Покажите мне ваше лицо, — сказала я. — Не для осмотра. Не для правил. Просто, потому что я прошу.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что масляная лампа у входа мигнула и затрещала, и тени на стенах дрогнули, как живые, а крыса в углу затихла, испугавшись собственной дерзости. Потом он поднял руки, медленно, как будто каждое движение стоило ему усилия, и взялся за край ткани у горла. Двумя пальцами. Так берут облатку для причастия. Или так берут край повязки, под которой — гной.

— Вы должны понимать, — сказал он, — что под тканью может быть что угодно. Язвы. Уродство. Гниль. Или ничего. Или всё сразу. Вы готовы к этому?

— Я готова.

— Хорошо.

Он потянул ткань вниз. Медленно. Очень медленно. Ткань зашуршала, звук был сухим и длинным, как змеиная кожа, которую сбрасывают весной, и я увидела, что с внутренней стороны она вся в бурых пятнах. Не кровь, просто грязь, просто пот многих дней, въевшийся в холстину так глубоко, что никакая стирка не возьмёт. Он носил её не снимая. Даже ночью. Даже во сне. Как будто боялся, что лицо выдаст его раньше, чем он сам решит открыться.

Первыми открылись волосы. Тёмные. Почти чёрные. Они упали на лоб слипшимися прядями, и я почувствовала запах не гнили, а дыма. Старого костра, въевшегося в волосы так глубоко, что никакая вода не вымоет. Запах беглеца. Запах человека, который спит у чужих очагов и просыпается до рассвета, чтобы его не успели узнать.

Потом — лоб. Я подалась вперёд, сама того не замечая. Лоб был высокий, с залысинами, но гладкий. Чистый. Ни язв, ни пятен, ни бугров, какие бывают, когда болезнь выедает кость. Мои пальцы дёрнулись, я хотела коснуться, проверить, настоящая ли эта гладкость, и я сжала кулак на колене, до боли в костяшках, чтобы удержать руку.

Потом — брови. Тёмные, изломанные. Одна пересечена шрамом, белым, как старая нитка, забытая в ткани. Я узнала этот след. Не по книгам — по лепрозорию. У нас был больной, бывший солдат, который рассказывал, что таких, как он, метили намеренно: удар плашмя по лицу оставлял шрам, но не убивал. Это был не боевой шрам. Это была подпись. «Ты никто, — говорил этот шрам. — Ты даже умереть красиво не достоин».

Я посмотрела на Адама иначе. Он носил на лице не рану. Он носил унижение. И кто бы ни нанёс этот удар, он хотел, чтобы Адам помнил о нём каждое утро, глядя в воду.

Потом — глаза. Серые, как пепел сожжённого города. Как оловянная ложка, которую передают по кругу в казарме, не серебро, но и не дерево. Они смотрели на меня без вызова и без мольбы, просто смотрели, и в этом взгляде было что-то, от чего моё сердце сбилось с ритма. Не страх. Не жалость. Что-то третье. Что-то, что бывает, когда смотришь на человека и понимаешь: он видит тебя насквозь, и ему не противно.

Потом — всё лицо. От лба до подбородка. Чистое. Гладкое. Ни одной язвы. Ни одного пятна. Ни одного признака проказы. Только шрам, длинный, тонкий, пересекающий левую щёку от скулы до угла рта, но шрам был старый, заживший, не имеющий отношения к болезни.

Я выдохнула, и только тогда поняла, что не дышала всё это время.

— У вас нет язв, — сказала я. Голос прозвучал глухо, как сквозь подушку.

— Нет.

— И на руках нет.

— Нет.

— Тогда где?

Он молчал. Смотрел на меня, и в серых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Как будто он ждал именно этого вопроса. Как будто боялся, что я пойму другое.

— Где? — повторила я. — Гортань? Лёгкие? Печень? Кости?

— Глубже, сестра Мирфа. — Он сжал зубы на мгновение, и желваки проступили под кожей — живые, упругие, не тронутые болезнью. — Гораздо глубже.

И я поняла. Проказа ушла внутрь. В грудную клетку. В нутро. В те места, куда не дотянуться ни бинтом, ни мазью, ни ножницами. Та, что не уродовала кожу, а пожирала органы один за другим, оставляя человека снаружи целым, а внутри — трухой. Я видела такое однажды: у старого лесника, которого принесли к маме, когда мне было девять. Он был красив лицом, чист лицом, а умер через месяц, захлебнувшись собственной кровью, и мама сказала тогда: «Проказа в кишках. Самая хитрая. Самая стыдная. Люди думают — симулянт, а он гниёт заживо, просто с той стороны, которую не видно».

— Сколько вам осталось? — спросила я.

— Достаточно.

— Для чего?

— Чтобы успеть.

Я смотрела на его лицо и не могла отвести взгляд. Не потому, что оно было прекрасно, — оно не было прекрасно в том смысле, в каком прекрасны иконы или юные послушницы до первой зимы. Но оно было живым. Мужским. С резкими чертами, которые не сгладила болезнь, с тенью щетины на подбородке, я видела, как отдельные волоски топорщатся над кожей, и почему-то думала о том, какие они на ощупь. Колючие? Жёсткие? Мои пальцы помнили только гладкую кожу больных, восковую, безжизненную, и прикосновение к щетине было чем-то из другой жизни. Из той, где женщины касаются мужских лиц не для того, чтобы проверить язвы.

Я сжала кулак на колене. Сильнее. До боли в костяшках. До хруста.

В голове проскользнула мысль, склизкая как толстый слизень на влажной почве. Я будто заглянула под живую кожу Адама. Я увидела, как болезнь точит его печень. Как гной скапливается где-то под диафрагмой, давит на лёгкие, мешает дышать. Как кости становятся хрупкими, хотя снаружи это незаметно. Как он просыпается по ночам от боли, которую не может показать, потому что снаружи чист.

— Поэтому вы не стонали, — сказала я.

— Что?

— В первый день. Когда вы сказали: «Разве здесь принято стонать?» Вы не стонали не потому, что вам не больно. А потому, что боль внутри. Такая, которую не выпустишь через голос.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул, медленно, как будто я заслужила этот кивок.

— Вы наблюдательны, сестра Мирфа. Очень наблюдательны. Это опасно.

— Для вас или для меня?

— Для нас обоих.

Он встал. Я не ожидала этого, думала, он будет сидеть, как все больные, сгорбившись, придавленный болезнью к постели, но он встал, и оказался выше меня на голову, а может, и больше. Ткань, окутывавшая его фигуру, скрывала очертания тела, но осанка выдавала его. Так не стоят крестьяне, сломленные работой. Так не стоят больные, сломленные проказой. Так стоят люди, у которых позвоночник ещё помнит тяжесть доспеха. Люди, которые привыкли, чтобы на них смотрели. Или люди, которые привыкли смотреть на других сверху вниз.

Он стоял передо мной, высокий, прямой, с лицом, открытым и чистым, и молчал. И в этом молчании было больше слов, чем в любой исповеди.

— Почему вы здесь? — спросила я. — Если у вас проказа внутри, вы могли бы умереть где угодно. В монастыре. В богадельне. В лесу под деревом. Зачем вы пришли сюда?

— Я же сказал. Я пришёл умирать.

— Но почему здесь?

Он отвернулся. Плечи его напряглись, и я увидела, как под серой тканью проступили очертания мускулов, не больных, не дряблых, живых. Он смотрел в стену перед собой, и его голос, когда он заговорил, был тихим и ровным, как монотонный напев над покойником.

— Есть вещи хуже проказы, сестра Мирфа. Есть вещи, от которых не спасают мази и бинты. Есть вещи, которые гниют не снаружи, а внутри. Предательство. Потеря. Корона, которая тяжелее короны из язв, хотя её не видно под тканью. Война, которую ты начал и проиграл. Люди, которые верили тебе и погибли. Дети, которые...

Он осёкся. Ткань на лице дрогнула, резко, судорожно, но он не отвернулся снова. Просто стоял и смотрел в стену, и желваки на его скулах ходили ходуном.

— Дети? — переспросила я тихо.

— Не сегодня. — Его голос стал жёстким, как сталь, которую опускают в холодную воду, чтобы закалить. — Не сегодня, сестра Мирфа.

Я замолчала. В бараке было тихо, только колокольчик какого-то больного звякнул во сне, одинокий, жалобный, как монета, которую уронили в пустую кружку для подаяния. Я стояла рядом с ним, человеком без проказы на коже, но с проказой внутри, человеком с чистым лицом и грязной тайной, и чувствовала, как граница между нами истончается. Как старая простыня, которую стирали столько раз, что она уже просвечивает насквозь.

— Я не знаю, кто вы, — сказала я. — И не знаю, что вы сделали. Но вы здесь. И пока вы здесь, вы один из нас.

Он повернулся ко мне. Медленно. Как будто каждое движение давалось ему через сопротивление воздуха, через толщу воды, через годы, которые он прожил до того, как попасть сюда. И посмотрел на меня, долгим, оценивающим взглядом. Так смотрит полководец на карту, когда понимает, что противник умнее, чем он предполагал. Так смотрит человек, который привык взвешивать чужие слова, прежде чем на них отвечать.

— Вы не понимаете, кому это говорите, — сказал он.

— Может быть. Но я говорю не кому-то. Я говорю вам.

Он поднял руку, правую, ту, что была ближе ко мне, и начал стягивать перчатку. Медленно, палец за пальцем. Сначала большой. Потом указательный. Потом средний. Безымянный. Мизинец. Кожа под перчаткой была чистая. Гладкая. С розоватым оттенком живого тела. Без язв. Без пятен. Только один шрам на ладони, старый, затянувшийся, пересекающий линию жизни, белел, как нитка, которую забыли выпороть из ткани.

Он протянул руку ладонью вверх и положил на одеяло. Просто положил. Ничего не просил.

Моя рука поднялась сама. Я не заметила, как это произошло. Только почувствовала тепло, сначала лампы, потом его кожи, и вдруг мои пальцы легли на его ладонь. Не для осмотра. Не для проверки язв. Просто легли.

Его кожа была горячей. Живой. Шершавой у основания пальцев, там, где мозоли от поводьев, и гладкой на ладони, если не считать шрама. Я провела по нему подушечкой большого пальца, один раз, едва касаясь,  и почувствовала, как дрогнули сухожилия под кожей. Он не убрал руку.

Моё сердце остановилось. Или ударило так сильно, что я перестала его слышать.

Я отдёрнула руку, как от огня. Вскочила. Отступила на шаг.

— Простите, — выдохнула я.

— Не за что, — сказал он тихо. — Вы просто проверили, нет ли язв.

Прокажённый, у которого нет язв. Больной, у которого боль спрятана так глубоко, что её не видно. Человек, который пришёл сюда умирать, хотя мог бы умереть где угодно, но выбрал лепрозорий.

— Завтра, — сказал он, и я вздрогнула от звука его голоса, — вы придёте снова?

— Да.

— С корзиной? Или без?

— С корзиной.

— Хорошо. — Он начал натягивать перчатку обратно. Палец за пальцем. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. И когда последний палец скрылся под перчаткой, я почувствовала лёгкий укол разочарования, как будто он снова закрыл дверь, которую только что приоткрыл. — Тогда до завтра, сестра Мирфа.

— До завтра.

Я вышла из-за перегородки. Прошла по тёмному проходу мимо спящих тел, мимо колокольчиков, молчавших, как маленькие медные рты, мимо масляных ламп, которые уже начинали чадить, масло кончалось. У двери остановилась и обернулась. Он сидел всё так же прямой, неподвижный, и его глаза блестели в прорези ткани. Он снова надел её. Снова стал серой фигурой. Снова спрятался. Но я уже знала, что под ней.

Я вышла в коридор. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезав меня от барака, от запаха, от него. Я отошла на три шага, ровно на три, и остановилась.

Прислониться к стене? Нет. Хватит. Стены были моим убежищем шесть лет, и сегодня я не стану к ним прижиматься. Я осталась стоять посреди коридора. Одна. В тишине.

Сердце колотилось. Не в груди, везде. В висках. В запястьях. В кончиках пальцев, которые всё ещё помнили его тепло. Я поднесла ладонь к лицу и вдохнула. От кожи пахло им. Дымом. Мужским потом.

Я прижала ладонь к губам. Просто прижала. Никто не видел. Никто не узнает.

Проказа внутри. Это объясняло всё. Чистую кожу. Слова о смерти. Нежелание показывать лицо не потому, что оно изуродовано, а потому, что оно слишком целое для человека, который гниёт изнутри. Стыд здорового лица среди больных тел, это я понимала лучше, чем кто-либо. Я сама прятала волосы под золой не потому, что они были уродливы, а потому, что они были слишком красивы для этого места.

Но что-то не сходилось.

Что-то в том, как он сказал «корона, которая тяжелее короны из язв». Что-то в том, как он стоял, прямой, как шпиль, как человек, у которого позвоночник помнит тяжесть доспеха. Что-то в его голосе, который не дрожал, когда он говорил о предательстве, о войне, о детях. Умирающие так не говорят. Изгнанники так не смотрят. Больные с внутренней проказой не шутят о «маленькой смерти», они боятся каждого вдоха, потому что каждый вдох может стать последним.
Я оттолкнулась от стены и пошла по коридору, не в часовню, а в келью. Там, на стене, ждали мои птицы. Тридцать восемь угольных существ с кривыми крыльями и пустыми глазами. Я села на топчан, поджала ноги и уставилась на них. Может быть, они знали ответ. Может быть, они видели что-то, чего не видела я.

Но птицы молчали. Они всегда молчали. Только смотрели на меня со стены, тридцать восемь дней, тридцать восемь молитв, тридцать восемь попыток не сойти с ума, и ждали, когда я нарисую ещё одну.

Я достала уголёк из щели между камнями. Холодный. Шершавый. Он оставил чёрный след на моей ладони, точно такой же, как в тот вечер, когда мама впервые натёрла мне волосы золой. Тогда я стала чужой себе. Сегодня я снова ею становилась.

Я подошла к стене и начала рисовать. Не птицу. Птицы летели вбок и молчали. Мне нужно было что-то, что говорит.

Сначала круг. Неровный. С зазубринами, как у язвы. Потом — зубцы над ним. Три. Или четыре. Уголёк крошился, и линии получались толще, чем я хотела.

Я отступила на шаг и посмотрела.

Корона. Или язва. Или корона, которая жжёт сильнее, чем язва. Или язва в форме короны. Я не знала, что я нарисовала. Но впервые за шесть лет мои птицы были не одни.

Я легла на топчан и смотрела на рисунок, пока глаза не начали слипаться. Где-то за стеной звенели колокольчики.