Моника

Звёзды рассыпались по ночному небу, а свет полной луны освещает наши с Ламией лица. Прохладный ветер проносится мимо и щекочет лицо. Закрываю глаза и улыбаюсь порыву ветра. Не могу поверить, что моя мечта увидеть звёздное небо, наконец-то исполнилась. Не описать словами, как это красиво. Нет. Скорее чудесно. В своих кошмарах я всегда видела небо, поглощенное тёмными тучами, постоянно слышала раскаты устрашающих громов и никогда не имела представления о том, какое небо может быть прелестным на самом деле.

Высота, на которой мы находимся, пугает, но и она же помогает нам быть ближе к звёздам. Каждый раз, когда я поднимаю руку к небу, складывается ощущение, что я дотягиваюсь до каждой сверкающей маленькой звёздочки.

— Когда я оказываюсь здесь и смотрю на эти прелестные звёздочки, то задумываюсь, каково же это всё-таки быть одной из них и сиять ярким светом? — Ламия, не переставая наблюдать за ночным небом, делает глубокий вздох и улыбается. — Они не больны, их ничто не беспокоит. Это чудесно, когда ты свободен от собственных мыслей и кошмаров.

Перевожу взгляд на подругу и задумываюсь о том, что никогда не интересовалась тем, как она попала сюда и чем именно она болеет. Даже если у меня и возникал вопрос, я никогда не спрашивала девушку о том, почему её правая рука с локтя и до кончиков пальцев перебинтована. Раньше я не замечала фиолетовых пятен на её лице, а также из-за тёмного освещения не могла увидеть, как сильно разбита её губа. Сейчас все эти признаки явно заметны при ярком лунном свете.

— Ламия, скажи мне, а как именно ты попала сюда? Какие симптомы выявили у тебя врачи? Мне было бы интересно послушать твою историю.

Её глаза на несколько секунд, словно наполняются болью. Она со всей силы кусает свою нижнюю губу, задумавшись о чём-то, а затем вновь начинает говорить.

— Когда мне исполнилось двенадцать лет, мама начала замечать во мне странные изменения. Она вечно спрашивала у меня, нормально ли я себя чувствую, болит ли у меня что-то, не хочу ли я пойти к врачу. На что я всегда отвечала, что у меня всё хорошо. И я не лгала, я чувствовала себя прекрасно. Я была полна сил и энергии, мне хотелось прыгать, танцевать, петь, веселиться день напролёт без остановки. Единственное, что я начала замечать — это нарушение сна. Сон совсем покидал меня, так как тело постоянно просило активности. У меня всегда было повышенное настроение и чрезмерная оживлённость, которая пугала всех, в том числе и маму. Но время шло, и я тоже начала замечать, что со мной что-то не так. Меня начали посещать мысли о том, что же будет, если я ударю себя, поцарапаю или же вообще укушу. Я начала калечить себя и получать от этого удовольствие. Всё началось с того, что я постоянно грызла ногти, кусала губы, доводя их до крови, иногда даже жевала омертвлённую кожу на губах, считая, что это вкусно. Но мне этого не хватало. Я не хотела прекращать чувствовать адскую боль, что причиняла себе собственными руками, и начала царапать лезвием запястья.

Она протягивает левую руку, чтобы показать ужасные порезы на запястьях, оставленные острым лезвием. Я жмурю глаза, представив ту боль, которую Ламия причиняла себе. Не могу понять, как она смогла пережить это.

— Неужели твоя мама не замечала этого? — сказав это, я аккуратно провожу пальцами по оставленным порезам на её запястьях.

Ветер проносится мимо нас, растрепав наши волосы в разные стороны. Ламия грустно улыбается после моего вопроса и вновь начинает глядеть в одну точку.

— Она знала об этом, но никак не могла остановить меня. Мама плакала каждую ночь от безысходности, и её слёзы причиняли мне огромную моральную боль. Я не могла свыкнуться с мыслями о том, что именно я являюсь причиной её горьких слёз. Я старалась измениться изо всех сил, но желание чувствовать физическую боль было сильнее. И вот наступил мой семнадцатилетний день рождения, который мы, как всегда, планировали отпраздновать с мамой вдвоём. Она испекла мой любимый шоколадный торт и после того, как я задула свечи, мама попросила порезать его для нас обеих. Я помню то чувство, которое внезапно возникло у меня в душе, когда взяла в руки нож. Мне захотелось увидеть свою кровь и попробовать её на вкус. В тот момент у меня возникла мысль, что моя рука выглядит аппетитнее шоколадного торта. Я стояла и смотрела на нож в своих руках очень долго, борясь со своими странными мыслями, которые в итоге смогли победить меня. Помню крик и шоковое состояние моей мамы, когда я со всего размаху отрубила ножом три своих пальца на правой руке. Это был незабываемо приятное ощущение боли и до невозможности приятный вкус собственной крови и плоти у себя во рту. После этих воспоминаний в моей голове царит туман. Я не могу вспомнить, как именно оказалась здесь, и сколько времени уже прошло с того дня, — Ламия прекращает рассказ и с улыбкой на лице глядит на свою перебинтованную руку

Я нахожусь в полном остолбенении после рассказа Ламии. Тяжело поверить, что эта хрупкая и беззащитная девушка смогла бы отрубить себе пальцы, и ещё сложнее поверить в то, что она могла быть способна на то, чтобы съесть их.

— А ты видела свою маму после этого? — после долгого молчания мой голос охрип, и мне приходится откашляться, чтобы задать вопрос нормально.

Ламия поднимает взгляд, чтобы вновь начать любоваться звёздами.

— Мама навещает меня иногда. Но, если честно я бы не хотела, чтобы она сюда приходила. Я не могу видеть её красные от слёз глаза, не могу смотреть на её явные мешки под глазами от недосыпа. Она очень сильно похудела и начала часто болеть. Всё это из-за меня. Я бы очень хотела, чтобы мама поправилась. Она не должна сюда приходить и видеть моё ужасное состояние, — подруга делает глубокий вздох и, встав с места, начинает расхаживать по крыше. — Я знаю, что меня уже ничего не спасёт. Моё состояние ухудшается с каждым днём всё сильнее. Я продолжаю причинять себе боль и не вижу ничего плохого в этом. Иногда я отвлекаю себя от этих надоедливых мыслей, разгуливая по коридорам и палатам своих соседок, ища новое общение. Но это не всегда помогает мне.

Не могу понять, как она может рассказывать свою грустную историю и при этом ни разу не прослезиться. Мои глаза уже с самого начала её рассказа начали наполняться слезами.

— Только нам под силу помочь себе, так как мы сами являемся владельцами наших иллюзий и кошмаров, — вытерев слёзы со щек, я поднимаю взгляд на ночное небо.

— Да, ты права. И только мы сами способны погубить себя, — Ламия подходит ко мне и, улыбнувшись, перелезает через ограду и садится так, что её ноги виснут в воздухе.

У меня всё внутри замирает от её действий. Руки потеют от страха. Мы находимся очень высоко. Подруга абсолютно спокойна, а вот я нет. Я не могу смотреть на то, как она сидит за оградой и спокойно размахивается ногами.

— Может, ты вернёшься обратно? Это же небезопасно, — мой голос дрожит, а руки начинают трястись от волнения.

— Ты что боишься? — Ламия смеётся. — Тут не очень высоко, идём ко мне!

— Нет уж, не пойду, — издаю смешок и отрицательно мотаю головой. — И тебе тоже даю совет возвращаться обратно. Скоро начнётся обход, а нас в наших палатах нет.

— Трусишка, — подруга улыбается и переводит взгляд на звёздное небо. — Хорошо, ещё пять минут посижу и перелезу обратно.

Подол моей больничной рубашки начинает летать в разные стороны из-за ветра, и волосы лезут мне в глаза. Внезапно слух охватывает та самая песенка, которую Ламия напевала целую ночь. Резко перевожу взгляд на подругу, но голос, напевающий эту песню, принадлежит не ей. Это голос, от которого по моей спине пробегает неприятная дрожь.

— Раз, два, три. Не уж то, это невозможно?

Слова песни начинают звучать чётче, а женский голос, напевающий эту песню, становится более звонким и пугающим. Я осознаю, кому принадлежит этот голос. Он заставляет меня отключать разум и совершать необдуманные поступки.

— Четыре, пять и шесть. Мои слова для тебя ложны?

Шёпот переходит в полный голос, заставляя меня закрыть уши, чтобы больше не слышать песню, но, увы, этот голос в моей голове, и я не могу не слышать его. Оглядываюсь вокруг, стараясь хоть как-то себя отвлечь от голоса сестры, сводящего меня с ума, но у меня не получается.

— Семь, восемь, девять. Спеши, совсем чуть-чуть осталось до десяти.

Моника, смеётся, напевая слова этой песни. Ей смешно осознавать, что она вновь смогла одержать контроль над моим телом, и теперь я вновь её марионетка.

— И когда я произнесу «десять».

Ощущение такое, словно она находится рядом и кричит мне в ухо.

— Хватит! Прекрати петь!

Единственный выход добиться тишины, дослушать песню, которую я слушала практически всю ночь, благодаря Ламие. Сестра прекрасно знала об этом, и это ещё больше забавляло её.

— Ты поймёшь, что уже взаперти!

Не могу понять, чего от меня хочет сестра. Это пугает меня ещё больше. Почувствовав, как ноги сами начинают шагать вперёд в сторону Ламии, я пытаюсь остановиться, но мой разум потерял контроль над телом, вынуждая меня молиться про себя о хорошем завершении этой ночи. Ноги не слушаются и идут всё дальше вперёд, не останавливаясь.

— Остановись, Моника, — начинаю осознавать, чего именно хочет добиться моя сестра. — Пожалуйста, прекрати!

Ламия сидит спиной ко мне, продолжая наблюдать за звёздами в тот момент, как я стою позади неё, пытаясь остановить гнусный план сестры. Песня заканчивается, и ноги замирают на месте, но сестра не прекращает говорить.

— Скучала по мне, сестрёнка?

Слёзы уже вовсю текут по щекам, вновь выдавая мою слабость. Я слишком долго не спала, позволив сестре таким образом победить.

— Не надо, Моника, пожалуйста. Не делай этого, — стараюсь вновь овладеть ситуацией, но не могу.

Сестра сильнее меня.

— Она меня с самого начала раздражала, и именно после знакомства с ней мы с тобой начали часто ссориться, — голос Моники пропитан ненавистью к девушке, сидящей ко мне спиной и даже не догадывающейся о том, что позади неё стоит истинное зло.

— Не трогай её, пожалуйста. Она ничего плохо мне не сделала.

Ламия поворачивается лицом ко мне и в недоумении смотрит на меня.

— Почему ты плачешь, Вероника? Что случилось?

Понимаю, что у меня нет ни единого хорошего выхода. Я нахожусь во власти сестры, которая твёрдо уверена в своих ужасных намерениях. Единственный выход — это сдаться и позволить сестре сделать то, что она хочет.

— Прости, — это последнее, что я успеваю сказать, прежде чем Моника окончательно берёт контроль надо мной.

Я словно выхожу из собственного тела и смотрю на происходящее со стороны, не имея возможности вмешаться и исправить ситуацию. Девушка с обезумевшими дьявольскими глазами вызывает во мне ужас. Это моя сестра, и она является настоящим воплощением зла. Её никто не способен остановить, даже я. Перед глазами всё начинает плыть, и единственное, что мне удаётся разглядеть в тумане — это то, как моя родная сестра без какой-либо жалости толкает ни в чём неповинную Ламию с крыши. Всё кружиться перед глазами в хаотичном ритме. Зловещая улыбка Моники и её устрашающие глаза никак не исчезают перед мысленным взором, то удваиваясь, то утраиваясь. Начинаю слышать разные голоса и устрашающие крики, молящие меня о помощи. Сердце бьётся с сумасшедшей скоростью, а тело словно становится невесомым. Я боюсь пошевелиться и открыть глаза. Не хочу вновь видеть её дьявольские глаза, в которых нет ни единой капли света. Лишь мгла, охватывающая в себя всё живое.

— Вероника!

Уловив среди всех этих голосов знакомый женский голос, я стараюсь идти к нему навстречу, не открывая глаз.

— Вероника, проснись!

Распахиваю глаза и с криком поднимаюсь с места. Я не понимаю, где нахожусь, и кто находится возле меня. Единственное, что волнует меня — это смерть Ламии. Я не приложила никаких усилий, чтобы спасти её от Моники. Даже не постаралась что-либо изменить. Как я могу считать свою сестру злом, когда сама же являюсь его воплощением? Стерев слёзы со щёк, я оглядываюсь вокруг и понимаю, что нахожусь в своей палате, а возле меня сидит Ханна, в недоумении смотря на меня. Я облегчённо вздыхаю, осознав, что всё это было ужасным сном.

— Ты очень долго спала, — она прикладывает ладонь к моему лбу, видимо, чтобы проверить, есть ли у меня жар или нет.

— Да, я несколько дней не могла уснуть, и тут меня полностью вырубило, — сделав небольшой вздох, я сажусь так, чтобы мне было удобно смотреть на Ханну.

Поняв, что со мной всё в порядке и никаких признаков болезни нет, Ханна встаёт со стула и принимается поправлять моё постельное бельё.

— Ты проснулась вся в поту и с криками. И сон твой был неспокойный. Тебе снился кошмар?

Как же я рада, что это был только кошмар.

— Не хочу об этом говорить, — сморщив нос, я отрицательно мотаю головой. — Ты лучше скажи мне, что за шум в коридоре. Обычно такого никогда не было.

Голова проясняется, и я начинаю слышать непонятные шорохи за пределами своей палаты. Это меня удивляет. И обеспокоенное лицо Ханны тоже не позволяет думать ни о чём хорошем.

Медсестра вновь садится на стул, взяв в руки жёлтую папку с бумагами, лежавшую на кровати.

— Тебе не обязательно это знать, тем более, если тебе приснился кошмар. Не будь такой любопытной, — достав из папки несколько бумаг, она начинает их внимательно рассматривать.

— Мне хочется знать, — скрещиваю руки на груди и обиженно гляжу на медсестру. — Ты ведь всегда мне всё рассказывала.

Ханна устало вздыхает и засовывает те самые бумаги обратно в папку.

— Я расскажу тебе, но только потому, что не хочу, чтобы ты совершила такую же глупость, — положив папку обратно на мою кровать, Ханна смотрит на меня с укором. — Одна пациентка нашей больницы, получавшая лечение в том же отделении, что и ты, совершила самоубийство. Её тело нашли ранним утром на заднем дворе больницы, а после следствия стало понятно, что она прыгнула с крыши. Сказали, что смерть была мгновенной.

С каждым сказанным ею словом я всё сильнее и сильнее сжимаю простыню. Перед глазами начинают всплывать ужасные картинки из моего сна. Нет, это не может быть Ламия. Я не могла и вправду так с ней поступить. Моника не способна была бы пойти на такое.

— А как её звали, Ханна? — голос дрожит и выдаёт страх.

— Ламия Милдред - пациентка, страдавшая редким психическим заболеванием под названием «Аутофагия». Она постоянно пыталась покалечить себя, лишь бы почувствовать физическую боль. Не могу говорить о пациентах, которых хорошо знала, в прошедшем времени, тем более о Ламии. Если не обращать внимания на её заболевание, она была очень весёлой девушкой. Не верю, что её больше нет, — договорив это на одном дыхании, Ханна хватается за переносицу, чтобы успокоиться.

Её слова повторяются в моей голове по несколько раз. Я вспоминаю смех Ламии, её неадекватные танцы, сумасшедшие выходки и тоже не могу поверить, что её больше нет. В её смерти виновата я. Воспоминание о том, как моя обезумевшая сестра толкает напуганную Ламию с огромной высоты, словно заевшая плёнка, повторяется перед глазами.

— Ханна, я хочу побыть одна, — со слезами на глазах я смотрю на медсестру. — Пожалуйста, оставь меня одну.

Она, привыкшая к такому поведению с моей стороны, взяв папку с бумагами, молча выполняет мою просьбу. Как только медсестра покидает мою палату, свет в палате внезапно гаснет, вынуждая меня полностью залезть на кровать и прижать колени к груди.

— Как же это печально, — родной до боли голос раздаётся из угла палаты, заставив меня вздрогнуть от испуга.