Моника

Прекрасный лучик света присутствует в его изумрудных глазах. Он смотрит на меня нежным взглядом, и всё внутри меня наполняется счастьем. Мы крепко держимся за руки и чувствуем тепло, словно луч горячего солнца касается наших тел. Быть рядом с ним и видеть окружающий мир, полный света, добра и любви — это самое прекрасное, что я могла испытать за всю свою жизнь. Мне совсем не хочется отпускать его руку и нет желания переводить взгляд с его искренней улыбки.

— Не будь такой наивной, Вероника, — голос сестры, пропитанный ненавистью, вмиг разрушает всё то прекрасное, что присутствовало во мне.

Мальчик с русыми волосами и прекрасными зелёными глазами исчезает. Моё воображение больше не рисует его светлый образ. В одно мгновение всё прекрасное становится ужасным, а всё светлое — тёмным.

— Я не хочу всё время жить во тьме, Моника. Ведь есть на этом свете действительно нечто хорошее?

Закрываю мгновенно уши и с визгом оседаю на ледяную землю, услышав крики людей, просящих о помощи и молящих о пощаде.

— Ужасного в этом мире намного больше, сестричка!

— Это не так, — отрицательно мотаю головой и хмурю брови.

— Неужели ты думаешь, что ты такая святая? — её слова заставляют меня открыть глаза и посмотреть на свои руки.

Крики прекращаются, но это не улучшает обстановку, ведь то, что я вижу намного хуже. На моих руках кровь, но она явно принадлежит не мне. Осознание того, что я могла причинить кому-то вред, съедает меня.

— Это не я...

Мой голос охрип.

— Это ты, Вероника. Их всех убила ты.

Как только я оглядываюсь вокруг, моё сердце тут же замирает. У моих ног лежат окровавленные мёртвые тела знакомых мне людей. Затаив дыхание, я разглядываю искалеченное тело Дженны. Закрываю рот, чтобы не закричать от страха в тот момент, как вижу перерезанное горло Ханны. Глаза, полные слёз, смотрят на изуродованное лицо Ламии. Меня качает с одной стороны в другую, голова кружится, а слёзы продолжают течь, подтверждая мою слабость.

— Прекрати мечтать о прекрасном. Нет ничего прекрасного в мире, полном жестокости, насилия и тьмы.

Не могу сдержать крик, когда мой взгляд падает на мёртвое тело Кая.

— Нет, только не он! — беру его холодную ладонь в свою и переплетаю наши пальцы.

Его прекрасные глаза выколоты, и я больше не могу видеть в них тот самый очаровательный лучик света.

— Нет ничего прекрасного в этом мире, Вероника, — повторяю слова сестры и ещё сильнее сжимаю ладонь Кая.

Открыв глаза и резко поднявшись с кровати, я не сразу понимаю, что весь тот ужас, который я видела, был всего лишь кошмаром. Не обращая внимания на головокружение после резкого подъёма, я разглядываю свою рубашку и руки на наличие крови, и с большим облегчением вздыхаю, когда понимаю, что всё чисто.

— Проснулась? — в палату заходит Ханна, и я в первый раз в жизни позволяю себе обнять её.

Ханна не шевелится, находясь в недоумении от этой ситуации, а я всё сильнее прижимаюсь к ней, лишь бы не прекращать слышать её сердцебиение.

— Что случилось, Вероника? Такого поведения у тебя раньше не было, — медсестра отстраняет меня от себя и внимательно глядит мне в глаза.

— Всё хорошо! Слава Богу, что всё хорошо! — делаю глубокий вздох и, оглядев Ханну, улыбаюсь, убедившись в том, что она действительно жива.

— Вероника.

Голос сестры заставляет меня нахмуриться.

— Нет, Моника, ни слова! Не хочу с тобой разговаривать! Ни сейчас, ни завтра, никогда!

Ханна смотрит на меня в недоумении, оценивая моё поведение.

— Что произошло, Вероника? Поделись со мной, почему ты не хочешь разговаривать с Моникой, — Ханна начинает задавать вопросы после того, как я сажусь обратно на кровать.

— Не говори ей.

Моника пытается заставить меня замолчать, но я не желаю ей подчиняться.

— Нет, Моника, я буду говорить. Я устала вечно делать то, что говоришь мне ты, — поджимаю под себя ноги и жду, пока медсестра сядет на стул и начнёт меня слушать.

— Ты можешь мне довериться, Вероника. Ты же знаешь? — Ханна садится на стул и пододвигается ближе.

— Да, знаю.

— Тогда ты можешь рассказывать. Я тебя слушаю.

Сделав глубокий вздох, я со всей силы сжимаю кулак, вспомнив про свой сон.

— Она вторгается в мои мысли и хочет командовать мной. Хочет, чтобы всё было плохо.

— Моника? — Ханна с непониманием смотрит на меня, ожидая ответа.

— Да, — после небольшого молчания, я всё-таки отвечаю на её вопрос.

— А почему она хочет, чтобы всё было плохо? Легче же живётся, когда всё хорошо.

— Когда всё плохо живётся намного легче, — сестра вторгается в наш разговор, и её холодный тон голоса вновь вызывает мурашки по телу.

— А тебя никто не спрашивал, — огрызнувшись, я ловлю удивлённый взгляд Ханны.

— Ты не должна считать себя хорошей, Вероника. Неужели твой сон не дал тебе понять этого? — усмешка в голосе сестры заставляет меня ещё сильнее выйти из себя.

От переизбытка негативных эмоций я не могу сидеть на месте, поэтому встаю с кровати.

— Она хочет убедить меня в том, что я такая же, как она! — подхожу к окну и поворачиваюсь лицом к Ханне.

Медсестра не спешит вставать с места. Она смотрит на меня, пытаясь понять моё поведение. Во мне столько эмоций, что я не могу говорить тихо.

— А почему ты не хочешь быть такой же, как она?

Я издаю смешок и вновь поворачиваюсь лицом к окну.

— Потому что она зло, — шепчу ей в ответ.

— Мы одно целое, Вероника. Если я зло, то и ты такая же.

Перед глазами появляются картинки окровавленных тел и моих кровавых рук.

— Нет! Я не такая, как ты! — мой крик пугает Ханну и заставляет женщину подняться с места и подойти ко мне.

— Тихо. Успокойся, — медсестра хватает меня за руку, но я, громко выругавшись, вырываюсь из её слабой хватки.

— Не заставляй меня принимать меры, Вероника! — сурово проговаривает медсестра.

Я подхожу к углу палаты и оседаю на пол, чувствуя себя до невозможности слабой и беззащитной.

— Пожалуйста, Ханна, не делай укол. Я обещаю вести себя хорошо. Только, пожалуйста, не делай.

Препараты делают меня слабой и не дают возможности нормально думать. Чем меньше я буду получать их, тем больше буду набираться сил.

— Ты должна отдохнуть, Вероника. Слишком сильная нагрузка для мозга. Я не буду делать укол и надеюсь, что ты сможешь поспать и освободишь свою голову от всяких мыслей.

Ханна меня не понимает, к сожалению. Она думает, что у меня всего лишь срыв сумасшедшей пациентки. Как бы сильно мне не хотелось опровергнуть эту мысль, единственная, кто меня понимает, — это Моника. Но, увы, её понимать не хочу уже я.