Моника

Затаив дыхание, пытаюсь разглядеть незнакомку, сидевшую в углу палаты. Из-за плохого освещения вижу только её белую больничную рубашку и растрёпанные светлые волосы. Заметив, как незнакомка встаёт с места, я настороженно прижимаюсь к стенке. Ламия медленно подходит к окну и молча глядит на него, пытаясь увидеть за досками что-то интересное. Грустно улыбнувшись, я убираю выбившиеся пряди волос за ухо и решаюсь вступить в диалог с новой знакомой.

— Меня зовут Вероника.

— Почему ты разговариваешь с ней? — по голосу сестры понятно, что она совсем не рада появлению светловолосой девушки в моей палате. — Ты даже не знаешь, кто она и почему здесь.

— Ламия не кажется плохой, Моника.

Пытаюсь убедить сестру в том, что соседка не представляет для меня никакой угрозы, но по странному ощущению беспокойства в глубине души, понимаю, что Моника никогда не сможет довериться чужим людям.

Соседка поворачивается ко мне лицом и тоже отвечает с улыбкой:

— Я знаю, как тебя зовут.

Она с радостным визгом подпрыгивает с места и садится на мою кровать, чтобы взять меня за руку. От её прикосновения меня словно ударяет электрическим током. Я резко отстраняюсь от неё на небольшое расстояние и нервно прикусываю губу. Не люблю, когда ко мне кто-то прикасается. Это вызывает у меня отвращение и мысленно возвращает в лапы того маньяка.

— Прости, пожалуйста. Я не люблю, когда меня кто-то трогает.

— И никогда не полюбишь.

От слов Моники руки начинают слегка дрожать от безысходности.

Ламия садится в такую же позу, что и я, и тихо наблюдает за моими действиями. Обращаю внимание на то, что её правая рука перебинтована, но не рискую спросить почему.

— Я помню, как ты кричала в столовой о том, что слышишь в голове чей-то голос.

— Ты считаешь меня сумасшедшей? — недовольно морщу нос от своего вопроса.

— Мы все тут сумасшедшие! — она издаёт смешок. — И не только ты слышишь чей-то голос в своей голове, я тоже его слышу.

Удивлённо гляжу на неё, пытаясь понять, не послышалось ли мне то, что она сказала.

— Ты тоже слышишь?

— Да, — она встаёт с кровати и начинает выполнять странные упражнения, кружась по палате. — Обычно этот голос говорит мне совершать разные безумства, и он не успокоится, пока я не совершу их.

Ламия, встав на одну ногу, пытается сохранить равновесие, при этом держа руки над своей головой.

— Но у меня чуть по-другому. Я слышу голос своей мёртвой сестры.

Ламия начинает прыгать на месте и хлопать в ладоши.

— Может, голос в моей голове тоже принадлежит сестре, о рождении которой я не знаю? Нужно подумать об этом, — она начинает прыгать на одной ноге, потом на другой, напевая какую-то детскую считалочку.

— Она меня раздражает, Вероника. Попроси, чтобы она вышла из палаты и оставила нас одних.

Слова сестры вызывают во мне гнев.

— Я не буду её прогонять! Если она захочет, то сама выйдет из палаты. А ты прекрати указывать мне что делать. Мне нравится находиться в её обществе, и я не собираюсь отталкивать от себя всех людей только ради тебя.

Не получаю ответа и понимаю, что Моника обиделась, однако меня это нисколько не задевает. Не собираюсь извиняться за то, что хочу завести друзей.

— Как ты оказалась здесь? Ведь палаты, насколько я знаю, закрыты, как и днём, так и ночью.

Соседка переводит взгляд на дверь и издаёт нервный смешок.

— Представляешь, я смогла украсть ключи от всех палат у санитарки и теперь расхаживаю по больнице ночью, находя для себя новых знакомых. Ночью никто толком не следит за нами - хорошая возможность для безумств.

Я удивлённо гляжу на дверь. Неужели я действительно хочу пойти на безумства и познакомиться с другими пациентами этой больницы?

— А где ключи? Я тоже хочу выходить из палаты с тобой.

— Они ведь у тебя тоже есть. Я видела, как ты выходила из палаты однажды ночью, — она прекращает свои движения и начинает прерывисто дышать.

Я в недоумении выгибаю бровь.

— Подожди, Ламия. Ты говоришь о том случае, когда я выходила со своей санитаркой в столовую? Но ведь это было утром, и после той истерики мне не разрешали выходить из палаты, — встаю с места и подхожу к ней.

Она отрицательно качает головой и сквозь истерический смех произносит:

— Ты выходила из палаты ночью. И я видела, что ты сделала.

Ламия не прекращает смеяться, и её смех меня сильно пугает.

— Что я сделала? — широко раскрываю глаза и чувствую, как моё тело вновь дрожит от испуга.

— Ну как ты можешь не помнить? — она пристально глядит на меня, прекратив наконец смеяться. — Это ведь ты убила Дженну.

Ноги подкашиваются, а руки начинают дрожать. Не могу поверить в услышанное и стараюсь уверить себя в том, что это не правда.

— Я никого не убивала, Ламия, и никогда не выходила из этой палаты.

Взгляд соседки мгновенно меняется. Теперь она смотрит на меня в недоумении.

— О чём ты? — её вопрос пугает меня ещё сильнее.

Неужели мне послышалось?

— О том, что ты только что сказала.

— А что я сказала?

Я устало вздыхаю и хватаюсь за голову от ноющей боли.

— Ламия, пожалуйста, прекрати.

Она делает шаг назад и с визгом подпрыгивает на месте.

— Кто такая Ламия? Мою бабушку звали Ламия. Красивое имя, так ведь?

Не знаю почему, но поведение девушки меняется очень быстро, и я не могу понять, что именно с ней происходит.

— Тебя ведь зовут Ламия! Очнись! — начинаю ходить по палате, чтобы успокоить себя и не раздражаться, но слова про убийство Дженны до сих пор крутятся в голове.

— Да, меня зовут Ламия, и я сильно устала, хочу спать.

Она хочет выйти из палаты, но я её останавливаю.

— Приходи завтра ночью, хорошо? Я буду рада тебя видеть.

— Конечно, приду. Я не могу сидеть на одном месте, — она, хлопнув в ладоши, выходит из моей палаты, не забыв закрыть за собой дверь ключом.

Облокотившись спиной о дверь, я глубоко вздыхаю и закрываю глаза, чтобы вновь почувствовать связь с сестрой.

— Моника, это ведь ты убила Дженну?

Тишина давит на мозг. Не могу поверить, что я действительно подозреваю свою сестру в убийстве Дженны, но что-то внутри меня подсказывает, что именно она виновата в этом.

— Я задала вопрос, Моника, и хочу услышать правду!

Сжимаю подол больничной рубашки и с замиранием сердца жду ответа.

— Нехорошо обвинять собственную сестру в таком, сестрёнка.

— Я бы не обвиняла, если бы не была уверена в том, что это сделала именно ты.

— Уверена, говоришь?

В одно мгновение моё тело парализуется, а перед мысленным взором всплывают мои забытые воспоминания.

— Зачем ты это делаешь, Моника? Чего хочешь добиться?— сил говорить совсем мало, словно у меня за одно мгновение отняли все человеческие способности.

— Хочу, чтобы ты вспомнила, как это было на самом деле. Хочу, чтобы ты почувствовала то, что испытывала я в тот самый момент.

Перед глазами образуется широкий коридор, стены которого сделаны из старого кафеля. Лампочки освещают коридор неоновым светом, а также беспрерывно мигают, придавая ещё более устрашающий вид. Я разглядываю каждую металлическую дверь, ведущую в палату пациентов. На каждой из них можно увидеть таблички с диагнозом их болезни. Противный звук каблуков привлекает моё внимание, заставляя меня обернуться и увидеть перед собой бывшую санитарку, чёрные волосы которой заплетены в небрежную косу. Она, бормоча что-то себе под нос, моет с помощью дряхлой швабры мраморные полы. Злость, ненависть и невиданное мне раньше чувство мести мгновенно охватывает меня. Я смотрю на Дженну так, словно именно она причина всего плохого, что было со мной.

— Хочу, чтобы ты почувствовала то, что испытывала я в тот самый момент, — слова Моники повторяются в моей голове.

Чувство мести сильнее меня, и я не могу ничего с этим сделать. Это ни я, ни мои чувства, ни мои ощущения и ни мои действия. Моника... Она управляет мной в этот момент.

— Как ты выбралась из палаты, ненормальная? — Дженна поворачивается лицом ко мне и спиной к крутой лестнице, ведущей на первый этаж.

Я медленными шагами подхожу к ней.

— Что ты молчишь? Неужели голос в твоей дурной головке затих? Или ты вновь хочешь получить укол? — она вновь заливается истерическим смехом.

Но он тут же прекращается, как только мои руки ударяют её по груди. Не успев схватиться за что-либо, санитарка летит вниз, радуя мой слух хрустом своих сломанных костей. Я смотрю на лежащую на первом этаже мёртвую Дженну и чувствую, как сильно бьётся сердце.

— Это не могла быть я, ведь была без сознания в ту ночь!

— Ты была, но не я, — голос Моники заставляет меня закрыть уши.

Я вытягиваю руки вперёд, и вновь перед глазами образуется картина того, как я толкаю Дженну. Это убийство было совершено моими руками.

— Зачем? — вновь ощущаю солёный привкус слёз на губах.

— Я тебе уже говорила, что буду избавляться от тех, кто причинит тебе боль. А также исчезнут все те, кто станет тебе дорог. Ведь ты только моя, и я не желаю тебя ни с кем делить.

— Но смерть — это не решение.

— Смерть – это самое лучшее, что испытывает человек, Вероника.