Моника

Слух режет громкий детский плач, и я сразу оглядываюсь по сторонам. Удивлённо вздыхаю, осознав, что нахожусь не в своей палате. Я стою посреди широкого коридора, на стенах которого висят детские рисунки. Рассматриваю их и останавливаюсь возле одного, на котором изображены две маленькие девочки. На одной из них длинное белое платье, закрывающее все участки её тела. Глаза закрыты, а улыбка передаёт умиротворение. Другая девочка стоит позади неё. На ней чёрное платье, не такое длинное, так как видны её пораненные ноги. Глаза открыты, и в них нет ничего, кроме темноты, наводящей ужас. Они обе держат в своих маленьких ладошках алую розу, вниз по длинному стеблю которой течёт кровь. Рисунок нарисован детской рукой, но он передаёт столько боли.

Перевожу взгляд на уголок листа и замечаю имя девочки, нарисовавшей этот рисунок. Руки начинают дрожать, как только я произношу собственное имя и фамилию.

— Вероника Гриффин «Детский Приют».

Вздрагиваю от резкого порыва ветра и перевожу взгляд на открытое окно. Сильный ветер начинает сдувать всё на своём пути, отклеивая рисунки от стен. Подол больничной рубашки начинает летать в разные стороны, не позволяя мне сделать шаг. Закрываю уши и зажмуриваю глаза, вновь уловив детский плач, режущий слух.

— Прекратите! — оседаю на пол, всё также продолжая закрывать уши. — Пожалуйста, хватит!

В одно мгновение прекращается всё. Ветер больше не уносит меня, и плач не режет слух. Восстановив своё сбившееся дыхание, открываю глаза и начинаю часто моргать от непонимания. Я нахожусь не в коридоре детского приюта. Мои босые ноги стоят на влажной ледяной земле. Передо мной находится кирпичное здание с небольшим количеством окон и дверей. Понимаю, что нахожусь во дворе того самого детского приюта, как только замечаю маленького мальчика, выглядывающего из окна, в надежде увидеть своих родителей. Что-то до боли знакомое колит сердце. Поднимаю голову к небу и даю себе возможность рассмотреть тёмное небо, заполненное устрашающими тучами. Я никогда в жизни не видела ночное небо, обсыпанное огромным количеством звёзд. Даже в ту самую ночь я находилась во власти дождя, не позволяющего мне увидеть ясное небо.

Ворота противно скрипят, когда открываются. Входит молодая девушка, держа в руках плачущего младенца. Плач, который так сильно был невыносим для моих ушей, принадлежал именно этому младенцу. Девушка с усталым видом на лице проходит мимо меня, привлекая внимание к её медицинской форме, напомнившей мне форму медицинского персонала психиатрической больницы.

— Иди за ней, Вероника! — агрессивный голос сестры, словно раскат грома, раздаётся с небес, заставляя меня схватиться за сердце от испуга.

— Я ничего не могу понять, Моника, — поднимаю голову вверх, позволяя ледяным каплям начавшегося дождя попасть на моё лицо.

— Если ты пойдёшь за ней, ты вспомнишь многое, что смогла забыть.

Не прекращая чувствовать холод, исходящей из земли, я медленными шагами иду вперёд навстречу своим воспоминаниям. Дойдя до красной двери, останавливаюсь и пытаюсь справиться с противоречивыми мыслями.

— А что, если эти воспоминания запутают меня ещё сильнее?

— Хватит бояться встреч со своим прошлым. Ты должна узнать всю правду, — её слова заставляют меня открыть дверь.

Оказавшись внутри здания, я не ощущаю никакого контраста температур. В приюте также холодно, как и на улице. Вижу перед собой знакомую картину в виде широкого коридора с рисунками на стенах и большое окно напротив. Кирпичные стены должны хоть немного создавать атмосферу уюта, но мне совсем неуютно здесь. Хочется уйти из этого места как можно скорее и больше никогда не возвращаться.

— Сестра Кассандра, мне нужна ваша помощь, — вижу, как две женские фигуры выходят из комнаты, расположенной в конце коридора, и прислушиваюсь к их разговору.

Женщина, стоявшая напротив девушки с младенцем в руках, одета в монашеское облачение синего цвета. В её взгляде читается непонимание к словам девушки. Плач младенца не прекращается, вызывая тем самым раздражение у шатенки, державшей его в руках.

— Эта девочка когда-нибудь успокоится или нет? — девушка начинает раскачивать младенца в своих руках, пытаясь успокоить.

— Вы хотите отдать нам свою дочь? — упрёк в голосе женщины нельзя не заметить.

Девушка, ухмыльнувшись, отрицательно качает головой.

— Она не моя дочь, сестра. Я приехала сюда по просьбе доктора Брауна, принимавшего роды у Лоры Гриффин, пациентки нашей психиатрической больницы. Третьего февраля у неё родились близняшки, но одну из девочек не удалось спасти. Доктор сказал, что живая здоровая девочка ни в коем случае не должна находиться в руках у больной матери.

— А почему мать не может быть вместе с ребёнком? Какова степень её болезни? — женщина берёт с рук медсестры маленькую девочку, укутанную в лёгкое одеяло, и начинает её раскачивать, утихомиривая плач.

— Лора больна шизофренией. Она не раз пыталась причинить себе вред и, возможно, когда-нибудь она и умрёт от собственных кошмаров.

Женщина бросает на медсестру возмущённый взгляд.

— Прошу не говорить о смерти здесь, это всё-таки детский приют.

— Извините, сестра Кассандра, — девушка виновато опускает глаза. — Если вы всё-таки решились взять девочку к себе, то все данные о Веронике Гриффин я могу предоставить вам завтра утром.

— У неё красивое имя.

— Её так назвала Лора.

Голова начинает гудеть от количества новой информации. Моя мама... Моя родная мать лечилась там же, где и я сейчас. Именно она придумала мне имя. Она была больна и не могла ничем себе помочь. Слёзы текут по щекам, оставляя за собой солёный привкус на губах. Моя мама не отказывалась от меня добровольно, меня забрали у неё насильно. Эти люди оставили ужасные следы на моей душе и на душе моей матери. Ещё с самого рождения я была обречена на одиночество. Моя родная сестра, которой я дарила тепло ещё в утробе матери, была рождена мёртвой. Меня лишили материнской любви, поселив в этот приют и превратив в жалкую сироту, у которой не было никого, кроме себя самой.

— Вот, видишь, Вероника. Иногда полезно вернуться в самое начало, чтобы разобраться в своём прошлом, — голос Моники заставляет меня стереть слёзы со щёк и успокоиться.

— Моника, наша мама жива? Мы сможем её увидеть когда-нибудь?

— Ты слишком наивна, дорогая. Когда-нибудь эта наивность сможет погубить тебя. Ты ведь сама слышала, что наша мама была больна. Во что мы обе не продолжали бы верить, она уже давно наложила на себя руки.

Услышав детский смех, я оборачиваюсь. Перед моим взором открывается картина в виде большой игровой комнаты, где маленькие дети развлекаются. Взгляд останавливается на девочке с длинными чёрными волосами. Она увлечена процессом рисования. Её не интересуют игрушки и всякие развлечения других детей. Девочка выглядит довольно-таки взрослой по сравнению с другими детьми. Медленными шагами подхожу к ней, понимая, что иду навстречу к самой себе. Чувствую сильную связь с этой девочкой, и это придаёт быстроты моим шагам.

— Моника, как тебе мой рисунок? — девочка улыбается и кладёт красный карандаш обратно на стол.

В глубине души рождается странное чувство от увиденного. Моя сестра была рядом со мной даже тогда, когда я оставалась совсем одна.

— Да, мне он тоже нравится, — она берёт чёрный карандаш и кривым почерком пишет своё имя в углу листа, не переставая улыбаться.

Приглядываюсь к рисунку и понимаю, что это тот самый рисунок, который я видела на стене приюта. Растерянно улыбнувшись, оглядываюсь вокруг и слышу не очень приятные слова детей в свою сторону.

— Она вновь разговаривает сама с собой. У этой девочки точно не все дома, — шёпот маленьких детей вынуждает меня скорчить лицо от раздражения.

Я зритель каждого своего забытого воспоминания. Прохожу забытый путь заново, чувствуя то же самое, что и в те времена.

— Я с ней никогда не буду дружить, вдруг ещё сведёт меня с ума, — смех детей повсюду.

— Может, хватит? — высокий зеленоглазый русый мальчик с недовольным лицом подходит к смеющимся надо мной детям. — Я тоже иногда разговариваю сам с собой и не считаю, что это повод называть Веронику сумасшедшей.

Слёзы счастья охватывают меня. Это он! Тот самый мальчик, который дал мне понять, что кроме сестры в моей жизни есть ещё один человек, которому я нужна.

— Вот и дружи сам с этой чокнутой, — дети закатывают глаза и продолжают дальше играть в свои игрушки.

Он садится рядом со мной и начинает любоваться, отвлекая маленькую копию меня от рисунка.

— Кто ты? — в моём детском голосе столько обиды.

Мальчика не отталкивает холодный тон с моей стороны. Он подсаживается ближе, не обращая внимания на мой серьёзный взгляд.

— Меня зовут Кай, — он улыбается, вызывая удивление на моём детском личике. — А тебя Вероника, я знаю.

Кай... Его звали Кай. Я смогла вспомнить его имя, и теперь в моей голове собрана вся картина знакомства с ним.

— И чего теперь ты от меня хочешь, Кай? — мой безразличный тон вызывает у него смешок.

Он глядит мне прямо в глаза, тем самым вводя меня в краску. Помню тот взгляд, полный тепла и дружелюбия. Помню те изумрудные глаза, в которых я всегда улавливала яркий лучик света.

— Я хочу дружить с тобой.

На моём детском личике впервые за долгое время появляется улыбка.

— Почему? Ты разве не думаешь, что я странная? — маленькая Вероника обиженно надувает губки, взглянув на Кая из-под густых ресниц.

Обладатель изумрудных глаз кивает головой в знак согласия.

— Да, думаю, но ведь я тоже странный. Две странные души могут создать крепкую дружбу.

Эти слова смогли разрушить стену, которую я построила, чтобы спрятаться ото всех.

Вздрогнув от звука громкой пощёчины, поворачиваю голову направо и в одно мгновение перемещаюсь в другое забытое воспоминание. Женщина средних лет, одетая в длинную чёрную юбку и белую рубашку, бьёт восьмилетнюю девочку по щеке, не обращая внимания на её слёзы.

— Чтобы я больше не видела, как ты на глазах у всех разговаривала сама с собой. Ты пугаешь взрослых, которые хотят удочерить тебя. Ты навсегда останешься сиротой, если не прекратишь это!

Писклявый голос женщины вызывает у меня отвращение так же, как и сказанные ею слова.

— Как вы можете так? Вероника не сделала вам ничего плохого! — за моей спиной раздаётся знакомый голос.

Я оборачиваюсь и вижу нахмуренного Кая, сжавшего кулаки. Он заметно вырос с воспоминания о нашем первом разговоре. Между нами разница четыре года, но это никогда не мешало нам спокойно дружить друг с другом. Возможно, тогда я ещё была слишком маленькая и не понимала, что влюбляюсь. Но сейчас осознаю, что для меня Кай был единственным парнем, которого я хотела видеть в своей жизни. Я доверяла ему. И мне всегда было страшно, что его усыновят, тем самым отобрав у меня.

— Она чуть не лишила меня зарплаты своими выходками! — женщина с ненавистью во взгляде смотрит на маленькую копию меня, приписывая ей все грехи этого мира.

— Вероника не виновата, что вы плохо выполняете свою работу! Если вы не прекратите избивать её, то причиной лишения вашей зарплаты стану я. Пойду и расскажу сестре Кассандре все ваши издевательства над нами. Она не только лишит вас зарплаты, но и избавит вас от работы, — холодный тон в голосе Кая поражает меня.

Женщина удивлённо смотрит на мальчика, вступившегося за меня. Фыркнув что-то напоследок, она без всяких лишних слов оставляет нас одних. После того, как Кай подходит ко мне, я крепко обнимаю его. Чувствовать, как бьётся сердце близкого тебе человека — это самое прекрасное, что я могла ощущать за всю жизнь.

— Я не смогу больше испытывать эту боль, Кай.

— Я всё-таки расскажу сестре Кассандре об избиениях этой противной Мегеры, — он нежно погружает пальцы в мои волосы.

— Не надо. Не хочу лишать её работы, — шмыгаю носом и отстраняюсь от него. — Но Моника на твоей стороне.

— Моника всегда на моей стороне, когда речь заходит о чём-нибудь плохом, — смеётся он.

— Ты прав, — стираю слёзы со щёк и улыбаюсь.

— Вероника, когда-нибудь мы найдём выход и сбежим отсюда вместе.

За одно мгновение я вновь оказываюсь на улице в ночное время суток и ёжусь от холода ветра, проносящегося мимо меня.

— Отпустите меня! — голос Кая мгновенно привлекает моё внимание на здание приюта. — Беги, Вероника! Будь осторожна!

Всё проясняется. Я попала в ту ночь, когда нам пришлось расстаться. Тогда мне было двенадцать, а ему шестнадцать. Нас с Каем поймали, когда мы совершали побег из приюта. Точнее, поймать успели только его, а я смогла отбиться от схвативших меня охранников. Помню наше последнее соприкосновение рук, казавшееся до этого момента забытым.

Около меня, задыхаясь от бега, пробегает маленькая копия меня. Но только куда я убегала? В лапы суровой жизни? К тому самому маньяку, который изуродовал моё тело и чуть не убил? Мы с Каем мечтали о прекрасной жизни за стенами приюта, но в ту ночь даже звёзды не освещали мне дорогу. Перед глазами начинает мутнеть, а в области затылка вновь появляется пульсирующая боль. Схватившись за виски и закрыв глаза, я возвращаюсь из мира воспоминаний в реальность.

Просыпаюсь в холодном поту и с учащённым дыханием. На пальцах босых ног до сих пор чувствую холод земли.

— Ты очень долго спишь, — в моей палате раздаётся незнакомый для меня женский голос.

Резко принимаю сидячее положение и удивлённо гляжу на девушку, сидящую в углу палаты.

— Ты кто? — мой голос дрожит и звучит слабо, но собеседница слышит меня.

— Меня зовут Ламия. Я из соседней палаты.