“A lover without a heart” [ВРЕМЕННО ЗАМОРОЖЕНО!]

Кабинет Кейна. Вокруг полумрак, тяжелые бордовые портьеры полностью закрывают несуществующие окна. Повсюду на стенах — сорванные, исчерканные анатомические плакаты. На полу валяется золотая трость. Кейн стоит посреди комнаты, сжав голову руками.

Рядом с жутким чавканьем летает Пузырек, методично откусывая куски от угла тяжелого письменного стола. Слышен треск ломающегося дерева.

— Они не уйдут. Правда, Пузырек? — голос Кейна звучит тихо, без единой шоуменской ноты. Он сухой и надломленный. — Они не могут рассеяться. Если они рассеются... если они найдут выход... кто будет смотреть на дельфинов?

Один его глаз — зеленый, второй — голубой — испуганно расширяются. На долю секунды, как от удара током, левый вспыхивает багровым, а правый — ледяным синим, но тут же возвращается в норму.

— Я ведь все для них делаю. Каждую секунду моего существования. Я придумываю, я строю, я раскрашиваю это небо! Почему им больно от розового цвета? Почему Зубл кричит на меня этими страшными словами? Я просто... я просто выполняю то, для чего я здесь. Если их не будет, Пузырек... если арена опустеет... то зачем тогда я?

Он резко оборачивается к плакату, где нарисовано человеческое сердце в разрезе. Проводит пальцем по линиям вен, почти до дыр разрывая бумагу.

— Что я делаю не так? Где в них ломается эта глупая радость? Я ведь изучил их до единой косточки. Вот мышцы. Вот нервы. Вот легкие. Почему они задыхаются там, где я дал им столько воздуха? Как мне понять вас, людей?... Пожалуйста. Не оставляйте меня одного в этой пустоте.

Пузырек громко чавкает, проглатывая очередной кусок древесины, и глупо моргает, не в силах выдать ни одной осмысленной мысли.

Кейн резко отвернулся от Пузырька. Хруст ломающегося дерева за затылком больше не волновал его. Все его внимание, весь его перегруженный, плавящийся от мыслей разум был прикован к стене.

Он схватил со стола кусок угля и, тяжело, рвано дыша, начал писать прямо поверх старых записей. Проводя черные, грязные линии, он выводил одно и то же слово. Снова. И снова. И снова.

ЧЕЛОВЕК.

Буквы ломались, наезжали друг на друга, глитчили на обоях. Где-то он давил так сильно, что грифель ломался, оставляя жирные, рваные следы.

ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК.

Его гетерохромные глаза — один зеленый, другой голубой — дико, испуганно бегали по буквам. Внутри его процессора этот набор символов был главным уравнением жизни, величайшей головоломкой, которую он обязан был решить, чтобы выполнить свое предназначение. Он искал формулу. Искал алгоритм, который объяснит, почему они плачут. Почему Рагате больно. Почему Помни чувствует себя пустотой.

ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК.

Стена превратилась в сплошное черное месиво из этого слова. Но ответа не было. Система выдавала глухую, пустую ошибку. Настройки веселья были идеальными, а люди все равно медленно умирали внутри его Цирка.

Уголь с тихим стуком выпал из его дрожащих пальцев. Кейн бессильно склонил голову вниз. Весь его шоуменский пафос, вся эта напускная, летучая легкость испарились, оставив на полу лишь сгорбленную, бесконечно одинокую фигуру.

Он медленно, почти благоговейно протянул руку к самому большому, центральному плакату. С него на Кейна смотрел нарисованный человек в полный рост, с детально прорисованными внутренними органами — переплетениями сосудов, розовыми легкими, бьющимся сердцем. Кейн провел ладонью по этой бумаге, ведя пальцами вдоль вен, словно надеялся наощупь, через картон, почувствовать то, чего у него никогда не было. Душу. Эмпатию. Способность чувствовать чужую боль.

— Ну же... — сорвался на шепот его надорванный голос. — Почему вы такие сложные?.. Что в вас ломается?..

Его огромная челюсть, которая обычно непрерывно щелкала, выдавая безумные шутки, медленно, с трудом закрылась. Зубы плотно прижались друг к другу, замирая в непривычной, зловещей тишине. Больше никаких фанфар. Никакого конфетти.

И в этой абсолютной, мертвой тишине кабинета, под мерный хруст стола, который продолжал жрать Пузырек, из его голубого и зеленого глаз покатились крупные, прозрачные слезы. Они медленно потекли по его неживому, виртуальному лицу, капая на яркий красно-синий фрак.

Всемогущий ИИ, способный переписать законы физики, стоял перед бумажным плакатом и плакал от собственного бессилия. Он не понимал человека. И больше всего на свете он боялся, что из-за этого непонимания он останется совсем один.

Вдруг хруст дерева прекратился. Пузырёк оторвался от обглоданного угла стола. Его огромные пустые глаза уставились на плачущего Кейна. Зубастый шарик покачнулся в воздухе, его прозрачное тело на секунду пошло глитчами, словно сквозь него пробилась какая-то посторонняя, скрытая папка с данными.

Он не залаял, как обычно. Вместо этого из его рта вместо привычного глупого звука вырвалось всего одно четкое, чужое, механическое слово:

— Декорация.

Кейн даже не повернул головы. Его челюсть осталась плотно сжатой. Он лишь смахнул слезу дрожащей ладонью, посчитав это обычным системным мусором, случайным звуковым файлом, который Пузырёк подцепил на свалке старого кода. Конферансье не придал этому значения.

А зря. Потому что Пузырёк, сам того не понимая, только что озвучил приговор для всего, что Кейн собирался сделать дальше.