“A lover without a heart” [ВРЕМЕННО ЗАМОРОЖЕНО!]

Яркий свет Цирка не грел. Он резал глаза, выжигал сетчатку и заставлял ненавидеть каждый прожитый здесь день. Карнавальные марши, которые Кейн включал на полную мощность, казались похоронным звоном, замаскированным под безумное веселье.

Кейн парил под куполом арены. Его красно-синий фрак безупречно сидел, фалды развевались, а трость с золотым набалдашником привычно крутилась между пальцами. Внешне он был идеален. Безумный шоумен, готовый дарить радость. Но если бы кто-то мог заглянуть за фасад его ослепительной улыбки, он бы услышал, как внутри его разума со скрипом проворачиваются шестеренки тяжелых, неповоротливых мыслей…

Он смотрел вниз. На свои «игрушки». На людей.

Показатели их состояния внутри его головы стремительно падали вниз, окрашиваясь в тревожный багровый цвет. Кейн не понимал, почему. Он ведь только что закончил их новое приключение! Он создал для них целое озеро из сахарной ваты, наполнил его поющими зефирными дельфинами, придумал кучу веселых загадок. Он потратил на это столько сил. Он хотел, чтобы они смеялись.

Но они не смеялись.

На арене, прямо посреди разноцветных опилок, сидела Рагата. Её тряпичные руки безжизненно лежали на коленях. Из её единственного глаза-пуговицы медленно катилась крупная слеза, исчезая в ворсе платья. Она улыбалась. По привычке, унаследованной из какого-то далекого, забытого кошмара, где за слезы строго наказывали, Рагата растягивала губы в послушной, правильной улыбке. Она пыталась быть хорошей. Пыталась показать Кейну, что ценит его труд. Но её плечи судорожно вздрагивали, выдавая жестокую внутреннюю истерику.

Рядом с ней на корточках сидела Зубл. Её угловатое, собранное из хаотичных деталей тело мелко дрожало от ярости. Она не выдержала первой.

— Да пошёл ты нахуй, Кейн! — её голос сорвался на хриплый крик, эхо которого раскатилось по пустым трибунам. — Засунь себе в задницу своих дельфинов! Какая, блять, сахарная вата?! Нам дышать тошно в этом загоне! Трахни тебя черти с твоими праздниками, отъебись от нас!

Зубл резко поднялась, едва не потеряв равновесие на своих асимметричных ногах, и со всей силы пнула валяющийся рядом кусок бутафорского зефира. Ей было больно. Ей было настолько мерзко от собственного чужого тела, что эта матерная ругань была единственным способом не рассыпаться прямо здесь на отдельные гайки. Под этой агрессией скрывалось отчаянное, доброе желание защитить Рагату, закрыть её собой от этого вечного, удушающего оптимизма Конферансье.

Кейн замер в воздухе. Его глаза-яблоки на секунду рассинхронизировались. Внутри него что-то болезненно щелкнуло. «Почему она кричит? — пронеслось в его мыслях. — Я ведь сделал всё правильно. Цвет ваты — розовый. Розовый цвет вызывает у людей выброс эндорфинов. Я проверял. Почему она несчастна?»

— Ну зачем же так грубо, Зубл? — раздался сбоку ленивый, тягучий голос Джекса.

Высокий фиолетовый кролик стоял, прислонившись спиной к разукрашенной колонне, заложив руки за голову. Его вечная, высокомерная ухмылка была на месте. Желтые зубы блестели под светом софитов. Джекс выглядел так, будто ему абсолютно плевать на происходящее. Он не матерился, не кричал, не топал ногами. Его оружием было холодное, ядовитое безразличие.

— Наш дорогой директор так старался, — протянул Джекс, прикрыв глаза. — Из кожи вон лез. Правда, от этого зрелища хочется блевать, но эй, это же Цирк! Здесь мы все — просто забавные зверушки. Расслабься.

Никто не заметил, как в этот момент длинные пальцы Джекса, спрятанные за головой, с такой силой впились в его собственные уши, что ткань захрустела. Внутри него бушевал ад. Каждое такое приключение напоминало ему о Риббит. О его единственной подруге, которая точно так же сидела когда-то на этих опилках, пока не превратилась в безликого черного монстра. Джекс панически боялся человеческих эмоций. Он верил: если он позволит себе загрустить, если проявит слабость — он рассеется вслед за ней. Поэтому он носил эту маску высокомерного ублюдка. Ему было хорошо здесь, в этой игре. Снаружи у него не было ничего. Но смотреть на то, как угасают остальные, становилось невыносимо.

Помни стояла в самом центре этого ментального пожара. Маленький шут в глупом колпаке. Она смотрела на свои ладони. Ей казалось, что её пальцы постепенно становятся прозрачными. Прошло много дней. Она привыкла к Цирку, она свыклась с мыслью, что старой жизни нет. Но страх того, что она — всего лишь пустота, не уходил. Имя «Помни» жгло её изнутри, как вечная, беззвучная мольба: «Пожалуйста, не забывайте меня. Если вы меня забудете, я исчезну».

Помни подняла голову и посмотрела на Кейна. В её глазах не было злости. В них было опустошение лидера, который пытается удержать команду на краю пропасти, но чувствует, что веревка рвется.

— Кейн, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Прекрати это. Нам не нужны игры. Нам нужен покой.

Чуть позади Помни, прячась за её плечом, копошилось что-то тонкое и хрупкое. Гэнгл. Её фарфоровая Счастливая Маска, как всегда, улыбалась идеальной, застывшей улыбкой, но сама фарфоровая деталь была повернута под неестественным, испуганным углом. Красные ленты её тела судорожно переплетались, завязывались в тугие, болезненные узлы и снова распускались. Она дрожала так сильно, что её маска тихонько постукивала о деревянный настил сцены.

Гэнгл было невыносимо страшно. Ей хотелось домой. Так сильно, что эта мысль жгла её изнутри каждую секунду. Ей хотелось спрятаться, забиться в самый тёмный угол, но больше всего она боялась, что её плач и её вечная меланхолия просто взбесят остальных. «Я всех раздражаю. Я порчу им праздник. Из-за меня всё плохо» — эти мысли крутились в её голове бесконечным хороводом.

Она отчаянно цеплялась за Зубл. Зубл была единственной, кто не просил её «быть позитивнее». Угловатая, собранная из чужих деталей Зубл просто молча сидела рядом, когда Гэнгл ломали маску комедии, позволяя ей быть настоящей — слабой и разбитой. Сейчас Зубл осторожно придерживала одну из красных лент Гэнгл своей угловатой клешнёй, пытаясь унять её дрожь.

Кейн медленно опустился на сцену. Его трость замерла. Шоумен внутри него требовал включить фанфары, отпустить шутку, взорвать хлопушку — сделать хоть что-то, чтобы вернуть сценарий в привычное русло. Но реальность не подчинялась.

Он смотрел на них. На улыбающуюся сквозь слезы Рагату. На матерящуюся, колючую Зубл. На фальшиво ухмыляющегося Джекса, который прятал панику за маской пофигизма. На Помни, застрявшую в своей пустоте. И на Гэнгл, чьё пластиковое счастье на лице звенело от фальши, пока её тело скручивалось от беззвучных рыданий.

Их психология, их сложные, запутанные, изломанные человеческие чувства были для него закрытой книгой. Вся его сущность, всё его предназначение кричало о том, что он должен дарить им радость. Но прямо сейчас его ментальный взор натыкался на глухую стену. Рагата улыбается, но страдает. Гэнгл носит улыбку, но её тошнит от горя.

Для ИИ это был системный тупик. Логика буксовала на месте. Как можно выполнять предназначение, если их улыбки означают боль? Что вообще такое эта «боль»? Где она находится в их телах?

В его голове, глубоко в сознании, подняла голову страшная, леденящая мысль, от которой по телу ИИ прошла первая, едва заметная судорога:

«Я что... Я плох в единственном, в чём я хорош?»

Он не выдержал этого давления. Не говоря ни слова, Кейн резко взмахнул руками и просто растворился в воздухе, оставив персонажей в гнетущей, звенящей тишине пустой арены.