Академия Амбрелла: Восьмая Книга первая: Число, повёрнутое набок

На следующее утро Т/И проснулась с мыслью, которая не имела ничего общего с апокалипсисом, голосами в голове или спасением мира.

Она проснулась с мыслью о Пятом.

Это было странно. Опасно. Непривычно.

Она — Восьмая, та, кто видит всё, знает всё, контролирует всё — не могла контролировать собственное сердце, которое билось быстрее каждый раз, когда она вспоминала его голос, его слова, его холодные пальцы на своей щеке.

— Соберись, — сказала она своему отражению в зеркале. — Ты — оружие. Оружие не влюбляется.

Отражение ничего не ответило. Оно только смотрело на неё усталыми глазами, в которых застыла вечная печаль той, кто видит слишком много.

Т/И умылась, оделась (чёрные леггинсы, свободная серая футболка, волосы в высокий хвост — боевой образ, который не требовал лишних движений), и вышла из комнаты.

В коридоре было тихо. Почти восемь утра, а Академия ещё спала — по крайней мере, те, кто вообще спал по ночам. Мысли доносились приглушённые, сонные, ещё не проснувшиеся.

— Лютер уже в спортзале. Поднимает штангу. Считает до ста. Думает об отце.

— Эллисон красит губы перед зеркалом. Пытается выглядеть идеально. Боится, что Лютер увидит её без макияжа и разлюбит.

— Диего мечет ножи в подвале. Не спал всю ночь. Злится на мир. Злится на себя. Злится на неё.

— Доброе утро, Восьмая, — раздался голос сбоку.

Т/И обернулась. Бен стоял в дверях своей комнаты — с книгой в руке, как всегда, но на этот раз книга была закрыта. Он смотрел на неё внимательно, почти изучающе.

— Ты выглядишь иначе, — сказал он.

— Я выспалась, — ответила Т/И.

— Дело не в этом. — Он подошёл ближе. — В тебе что-то изменилось. Твои мысли… они другие.

— Ты не можешь читать мысли, Бен.

— Я могу чувствовать эмоции. Побочный эффект от жизни с монстрами внутри. — Он остановился в метре от неё. — Ты счастлива. По-настоящему. Впервые за много лет.

Т/И промолчала.

— Это из-за Пятого? — спросил Бен.

— С чего ты взял?

— Потому что он тоже выглядит иначе сегодня утром. — Бен усмехнулся. — Я встретил его в коридоре в шесть утра. Он шёл из твоей комнаты. И он… улыбался. Пятый улыбался, Т/И. Я не видел его улыбки с тех пор, как ему было тринадцать. До апокалипсиса.

— Мы просто разговаривали, — сказала Т/И, отводя взгляд.

— Конечно. — Бен не стал настаивать. Он вообще редко настаивал. Но в его глазах читалось: «Я знаю правду, и я рад за вас». — Береги его, Т/И. Он хрупкий. Несмотря на всю свою силу. Несмотря на всё своё время.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я буду беречь.

— И себя тоже береги. — Он развернулся и пошёл обратно в комнату. — Ты нам нужна. Всем нам. Но ему — особенно.

Дверь закрылась.

Т/И постояла несколько секунд, глядя на деревянную поверхность, на которой когда-то была табличка с номером «Шесть». Теперь таблички не было — Бен сорвал её в день, когда понял, что номер не определяет его личность.

Умный мальчик. Слишком умный для своих сил. Слишком добрый для своего оружия.

Т/И пошла дальше.

Спортзал Академии находился в подвале — огромное помещение с высокими потолками, зеркальными стенами, матами, грушами, штангами и всем, что нужно для воспитания супергероев. Регжинальд потратил на оборудование миллионы. На души детей — ни цента.

Когда Т/И вошла, Лютер уже заканчивал разминку. Его огромное тело блестело от пота, мышцы перекатывались под кожей, как стальные тросы. Он поднимал штангу весом в полтонны — для него это была разминка. Настоящая тренировка начиналась потом.

— Восьмая, — сказал он, опуская штангу на пол с гулким стуком. — Ты рано.

— Я всегда рано, Лютер. — Она прошла к своему месту в углу — туда, где стоял её личный инвентарь. Не штанги. Не гантели. Не тренажёры. А маленькие металлические шарики, которые она использовала для тренировки телекинеза. — Просто ты обычно приходишь позже.

— Сегодня не спалось.

— Сегодня многим не спалось, — сказала она, беря в руки два шарика. — Думали об апокалипсисе?

— Думал о тебе, — ответил Лютер, и Т/И удивлённо подняла бровь. — Не так, как ты подумала. Я думал о том, что ты знаешь больше, чем говоришь. И это пугает.

— Всё, что я знаю, я сказала.

— Не вся правда, — покачал головой Лютер. — Я не дурак, Т/И. Я могу быть медленным, могу быть неуклюжим, но я не глупый. Ты что-то скрываешь. Что-то важное. Что-то, что касается не только апокалипсиса.

Т/И замерла. Шарики зависли в воздухе, вращаясь вокруг её ладоней, как маленькие луны.

— Ты прав, — сказала она после долгой паузы. — Я скрываю. Но не потому, что не доверяю вам. А потому, что правда может уничтожить нас быстрее, чем любой апокалипсис.

— Тогда зачем ты вообще заговорила об апокалипсисе? Могла бы молчать до конца.

— Потому что надежда — единственное, что у нас есть. — Шарики опустились на пол. Т/И повернулась к Лютеру. — Если я скажу всю правду, надежда умрёт. А без надежды мы не сражаемся. А без борьбы мы проигрываем. Я не хочу проигрывать, Лютер. Я не хочу терять семью, которую наконец начала строить.

Лютер смотрел на неё долго. Очень долго.

— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты была… холодной. Расчётливой. Как отец. А теперь ты… живая.

— Пятый меняет меня, — призналась Т/И. — Это пугает. Но я не хочу возвращаться к тому, кем была.

— Не возвращайся, — сказал Лютер, и в его голосе впервые не было командирских ноток. Только теплота. — Мы все были сломаны. Но мы можем починить друг друга. Если позволим.

— Ты тоже изменился, — заметила Т/И. — Раньше ты никогда не говорил таких вещей.

— Раньше я был просто исполнителем. А теперь я старший брат. — Он усмехнулся. — По крайней мере, пытаюсь им быть.

В дверях спортзала появился Диего.

Он был мокрым от пота — видимо, уже час метал ножи в подвале. В руке он держал очередной клинок — длинный, изогнутый, с рукоятью из чёрной кости.

— Вы тут совещаетесь? — спросил он, входя. — Или просто тратите время на разговоры?

— Мы общаемся, Диего, — сказал Лютер. — Попробуй, это полезно.

— Я предпочитаю общаться ножами.

— Поэтому ты одинок.

— Я не одинок. У меня есть ножи.

— Ножи не обнимают по ночам, — заметил Лютер.

— А кто сказал, что я хочу, чтобы меня обнимали? — Диего метнул нож в мишень на другой стороне зала. Точно в центр. Десять очков. — Я сам по себе. Всегда был. Всегда буду.

— Ты боишься близости, — сказала Т/И, и Диего замер. — Ты боишься, что если подпустишь кого-то слишком близко, он увидит твою слабость. А слабость для тебя хуже смерти.

— Не читай мои мысли.

— Я не читаю. Я просто смотрю. — Она подошла к нему. — Ты хороший человек, Диего. Один из лучших. Но ты носишь маску. Сними её. Хотя бы иногда.

— А ты сними свою, — огрызнулся он. — Ты такая же маскировщица, как и все мы. Просто твоя маска — всезнание. Ты притворяешься, что тебе всё равно, но внутри ты — самый чувствительный человек из всех нас.

Т/И посмотрела на него. Долго. Пристально.

— Ты прав, — сказала она. — Я ношу маску. Я снимаю её только перед Пятым. Потому что он единственный, кто не боится того, что под ней.

— А что под ней? — спросил Диего.

— Боль, — ответила Т/И. — Много боли. И страх. И отчаяние. И любовь. Много любви, которую я не могу выплеснуть, потому что боюсь затопить всех.

Диего отвернулся. Схватил другой нож. Метнул. Мимо.

— Чёрт, — выругался он. — Ты отвлекла меня.

— Я просто сказала правду, — улыбнулась Т/И. — Ты сам попросил.

— Больше не буду.

— Будешь. — Она вернулась к своим шарикам. — Увидимся на ужине, Диего. Сегодня я готовлю лазанью.

— Я ненавижу лазанью.

— Ты ни разу её не пробовал. Ты просто злишься на мир и отказываешься от всего, что приносит удовольствие.

Диего ничего не ответил. Но Т/И знала — он придёт. Он всегда приходил на её ужины. Даже когда говорил, что ненавидит.

В спортзал начали подтягиваться остальные. Эллисон пришла в идеальном спортивном костюме — розовом, как у тех девушек из Instagram, которые ходят в зал только за красивыми фото. Но Т/И знала: Эллисон тренируется жёстко. Она просто любит выглядеть красиво даже в процессе убийства себя тренировками.

Клаус пришёл в пижаме — разноцветной, с единорогами, — и с чашкой кофе в руке. Он не собирался тренироваться. Он собирался сидеть на мате и комментировать.

Бен пришёл без книги. Это было так необычно, что Т/И дважды моргнула.

— Где твоя книга? — спросила она.

— Я решил, что сегодня буду тренироваться, — ответил Бен, разминая шею. — Без отвлечений.

— Ты тренируешься?

— Иногда. Когда чувствую, что монстры внутри меня заскучали. — Он усмехнулся. — Им тоже нужна разминка.

Виктор пришёл последним. Он редко тренировался с остальными — обычно отец заставлял его заниматься отдельно, «чтобы не мешать тем, у кого есть силы». Сегодня он пришёл потому что… потому что Т/И попросила.

— Доброе утро, — сказал он, вставая в угол.

— Доброе утро, — ответила Т/И. — Сегодня ты тренируешься со мной.

Виктор удивился.

— Зачем?

— Потому что у тебя есть силы. Ты просто о них забыл. — Она подошла к нему. — Я напомню.

— Т/И, — предостерегающе сказал Пятый, появляясь из ниоткуда. — Не сейчас.

— Когда? — Она обернулась к нему. — Когда будет правильное время? Через семь месяцев, когда начнётся апокалипсис? Или через семь дней, когда будет уже поздно?

— Ты не можешь просто взять и разбудить его силу. Это опасно.

— Всё, что мы делаем, опасно. — Она подошла к Пятому вплотную. — Я знаю, что делаю. Доверься мне.

Он смотрел на неё. В его глазах боролись страх и доверие. Как всегда.

— Только осторожно, — сказал он наконец. — Если что-то пойдёт не так…

— Ты вмешаешься. Я знаю. — Она улыбнулась и вернулась к Виктору. — Сядь. Закрой глаза. Слушай меня.

Виктор сел на мат. Закрыл глаза.

Т/И села напротив него, скрестив ноги. Положила руки на его колени.

— Я войду в твою голову, — сказала она. — Не бойся. Я не трону воспоминания, которые отец заблокировал. Я просто покажу тебе, что у тебя внутри.

— А если мне станет страшно? — спросил Виктор.

— Тогда я буду рядом. — Она посмотрела на Пятого. Тот кивнул. — Начинаю.

Т/И закрыла глаза.

И вошла.

Внутри Виктора было темно.

Не как в комнате без света. Темно — как в пустоте между звёздами, где нет ничего, кроме холода и бесконечности.

Т/И шла по этой темноте, ощущая под ногами невидимую поверхность. Где-то далеко слышалась музыка — скрипка. Одна нота. За ней другая. Третья. Мелодия, полная боли и одиночества.

— Виктор, — позвала она. — Ты здесь?

— Здесь, — ответил голос из темноты. — Я всегда здесь. Но я не знаю, где это «здесь».

— Это твоё подсознание. Место, где спит твоя сила.

— Я не хочу её будить.

— Придётся. — Т/И пошла на звук скрипки. — Мир скоро сгорит. Без твоей силы мы не сможем его спасти.

— А если я уничтожу его сам?

— Не уничтожишь. — Она нашла его — сидящего на невидимом стуле, со скрипкой в руках. Он был бледным, прозрачным, почти призрачным. — Потому что я не дам.

— Ты не можешь контролировать меня, Т/И.

— Я не хочу тебя контролировать. Я хочу, чтобы ты контролировал себя сам. — Она села рядом с ним. — Твоя сила — не проклятие. Это дар. Отец сделал тебя слабым, потому что боялся твоей мощи. Но ты не слабый, Виктор. Ты самый сильный из нас. Просто ты об этом забыл.

— Я ничего не забывал, — горько сказал он. — Я просто никогда не знал.

— Узнаешь сейчас. — Т/И протянула руку и коснулась его лба. — Смотри.

Перед ними возникла картина.

Маленький Виктор, лет пяти, сидит в комнате. Вокруг него летают предметы — стулья, книги, тарелки. Он плачет. Он не может это контролировать. Входит Регжинальд. Смотрит холодно. Делает пометку в блокноте.

— Слишком опасно, — говорит он. — Придётся заблокировать.

— Нет, — шепчет Виктор. — Пожалуйста, папа, не надо. Я справлюсь. Я научусь.

— Ты не справишься. Ты слишком слаб.

Картина исчезла.

Виктор сидел, не двигаясь. По его щекам текли слёзы.

— Он заблокировал меня, — сказал он. — Он сделал меня нормальным. Он сделал меня никем.

— Он сделал тебя тем, кем хотел видеть, — поправила Т/И. — Но это не ты. Ты — музыка. Ты — сила. Ты — седьмая нота, которая может разрушить мир или спасти его. Выбор за тобой.

— Я не хочу разрушать.

— Тогда спасай. — Она убрала руку. — Просыпайся, Виктор. И покажи им, на что ты способен.

Виктор открыл глаза.

В спортзале было тихо. Все смотрели на него.

— Я… я ничего не чувствую, — сказал он.

— Подожди, — ответила Т/И, вставая. — Сосредоточься на звуках. На самых тихих. На тех, что ниже порога слышимости.

Виктор закрыл глаза снова.

Тишина.

И вдруг — звук.

Не скрипка. Не голос. Что-то другое. Глубокое. Низкое. Похожее на гул земли под ногами.

— Я слышу, — прошептал он. — Я слышу что-то огромное.

— Это ты, — сказала Т/И. — Это твоя сила. Она просыпается.

Вокруг Виктора начали вибрировать воздух. Предметы в спортзале зашатались. Штанги загремели. Ножи Диего выпали из рук.

— Контролируй это, — сказала Т/И. — Ты сильнее своей силы. Не позволяй ей управлять тобой.

— Я пытаюсь, — сквозь зубы произнёс Виктор. — Но она… она огромная. Она хочет вырваться.

— Не давай ей. Ты — хозяин. Не она.

Виктор открыл глаза. Они светились белым — не синим, как у Т/И, а ослепительно-белым, как свет сверхновой.

Воздух вокруг него уплотнился. Стены задрожали.

— Виктор! — крикнул Пятый. — Прекрати!

— Не могу, — прошептал Виктор. — Она слишком сильна. Она не слушается.

Т/И шагнула вперёд.

— Тш-ш-ш, — сказала она, подходя к нему и беря его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Только на меня.

Виктор посмотрел. Белый свет в его глазах пульсировал, как сердце.

— Ты не один, — сказала Т/И. — Ты никогда не был один. Я здесь. Мы все здесь. И мы не позволим тебе упасть. Но ты должен сам захотеть встать.

— Я не знаю как, — прошептал он.

— Знаешь. — Она приблизила своё лицо к его. — Помнишь, как в детстве, когда ты боялся темноты, ты пел? Спой сейчас. Спой ту песню.

Виктор замер.

А потом открыл рот.

И запел.

Не слова. Не мелодию. Что-то древнее, что жило в нём с рождения. Звук, от которого замерли все в комнате. От которого остановились часы на стене. От которого сама реальность затаила дыхание.

Белый свет в его глазах начал угасать.

Вибрировать предметы перестали.

Тишина вернулась.

Виктор закрыл рот. Открыл глаза — обычные, карие, человеческие.

— Получилось? — спросил он.

— Получилось, — ответила Т/И, убирая руки. — Ты молодец.

Она обернулась к остальным.

Все стояли, раскрыв рты. Даже Клаус забыл про кофе.

— Что это было? — спросил Лютер.

— Это был Виктор, — ответила Т/И. — Настоящий Виктор. Тот, кого отец прятал годами. — Она посмотрела на брата, который всё ещё сидел на мате, бледный и дрожащий. — Он не слабый. Он никогда не был слабым. Он самый сильный из нас. И от того, как он использует свою силу, зависит, выживет ли наш мир.

— Ты говорил, что я — седьмая нота, — сказал Виктор, глядя на неё. — Что это значит?

— Это значит, что твоя сила — резонанс. Ты можешь разрушать всё на своём пути одной нотой. Или создавать новое. Выбор за тобой.

Виктор посмотрел на свои руки. Обычные руки. Без сияния. Без огня. Но он чувствовал — внутри него теперь не пустота. Там билось что-то огромное, мощное, опасное. И прекрасное.

— Я не знаю, смогу ли контролировать это, — сказал он.

— Научимся, — сказала Т/И. — Вместе.

Она протянула ему руку. Он взял. И она помогла ему встать.

Пятый смотрел на эту сцену с облегчением и тревогой одновременно. Облегчением — потому что всё обошлось. Тревогой — потому что теперь в их семье появилась новая сила, которую никто не мог контролировать, кроме самого Виктора.

— Ты рисковала, — сказал он Т/И, когда тренировка закончилась и все разошлись.

— Риск — моё второе имя, — ответила она.

— Третье. Второе — Бесконечность.

— А первое?

— Т/И. — Он подошёл ближе. — Моё любимое.

Она улыбнулась. Светло. Тепло. Почему-то ей стало легче. Несмотря на апокалипсис. Несмотря на голоса. Несмотря на страх.

— Сегодня лазанья, — сказала она. — Придёшь?

— Всегда прихожу.

— Даже когда ненавидишь лазанью?

— Я не ненавижу лазанью. Я ненавижу, когда ты слишком много работаешь.

— Тогда помогай мне готовить.

— Я не умею готовить.

— Научу. У меня интеллект повышенный.

Она взяла его за руку и повела на кухню.

Позади остался спортзал. Впереди была лазанья, ужин, семья.

И апокалипсис, который они должны были остановить.

Вместе.

Конец седьмой главы.

2781 слов · 15630 символов