Академия Амбрелла: Восьмая Книга первая: Число, повёрнутое набок

Т/И не спала четвёртые сутки.

Это уже становилось проблемой.

Её тело — сверхустойчивое, адаптированное к любым нагрузкам — начинало подавать сигналы, которые нельзя было игнорировать. Лёгкая дрожь в пальцах. Теней больше, чем обычно, на периферии зрения. Иногда — секундная задержка между мыслью и действием. Всего 0,3 секунды. Для обычного человека — незаметно. Для неё — вечность.

Но дело было не в теле.

Дело было в голосах.

Они стали громче.

Т/И сидела на крыше Академии — своём втором любимом месте после окна в восточном крыле. Ноги свешивались вниз, ветер трепал волосы, луна висела над городом, как тусклая лампочка в пустой комнате. Отсюда, с высоты, город казался игрушечным — маленькие домики, маленькие огни, маленькие люди с маленькими проблемами.

Но их мысли не были маленькими.

Они были огромными. Болезненными. Кричащими.

— Я должна успеть на работу. Если опоздаю, шеф уволит меня. А если он уволит меня, я не смогу платить за квартиру. А если я не заплачу за квартиру, меня выселят. А если меня выселят, я останусь на улице. А если я останусь на улице, я умру. Я умру. Я УМРУ.

— Почему она не отвечает на сообщения? Я написал ей уже двадцать раз. Может, она меня разлюбила? Может, я сделал что-то не так? Может, я недостаточно хорош для неё? Я НИКОГДА НЕ БЫЛ ДОСТАТОЧНО ХОРОШ.

— Боль. В груди. Что это? Сердце? Нет, просто изжога. А вдруг сердце? А вдруг я сейчас умру, прямо здесь, в этом автобусе, среди этих чужих людей, и никто не заметит, пока не начнёт вонять? Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ ОДИНОКИМ.

Тысячи мыслей. Тысячи криков. Тысячи людей, которые боялись, страдали, ненавидели, любили, надеялись, отчаивались.

И Т/И слышала всех.

Она давно научилась фильтровать. Возводить стены. Сортировать мысли по категориям: важные, неважные, требующие немедленного внимания, те, что можно проигнорировать, те, что проигнорировать невозможно.

Но сегодня стены рушились.

— Ты опять здесь.

Голос Пятого прозвучал за спиной — ровно на том же месте, где он появлялся всегда. Три секунды ряби в воздухе, и вот он уже стоит, скрестив руки на груди, с выражением вечной озабоченности на лице.

— А ты опять меня нашёл, — ответила Т/И, не оборачиваясь.

— Ты оставляешь следы.

— Какие?

— Мысленные. Я научился их чувствовать. Когда ты перегружена, твои мысли… пахнут.

— Чем пахнут? — Она повернула голову, заинтересованная.

— Грозой. И палёной проволокой. — Он подошёл ближе, сел рядом, свесил ноги вниз. Теперь они сидели плечом к плечу, глядя на спящий город. — А сейчас ты пахнешь грозой сильнее обычного.

— Голоса стали громче, — призналась Т/И. — Я не знаю почему. Может, потому что апокалипсис близится. Может, потому что я устала. Может, потому что я чувствую вину.

— Вину за что?

— За то, что живу, пока они страдают. — Она кивнула в сторону города. — Там, внизу, миллионы людей. У каждого своя трагедия. Своя боль. Своя история. А я сижу здесь, на крыше, в тёплой академии, с чашкой чая в руках, и ничего не могу сделать.

— Ты не можешь спасти всех.

— Я знаю.

— Ты не должна спасать всех.

— Я знаю.

— Тогда почему ты чувствуешь вину?

— Потому что я Восьмая. — Она посмотрела на свои руки. На ладонях плясали синие искры — её сила, её проклятие. — У меня есть способности, которых нет ни у кого в этом мире. Я могу читать мысли — но не могу остановить боль. Я могу управлять разумом — но не могу заставить людей любить друг друга. Я могу телепортироваться куда угодно — но не могу убежать от себя.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал Пятый.

— А ты слишком мало. — Она усмехнулась. — Мы снова квиты.

Луна скрылась за тучей. Стало темнее. Т/И чувствовала, как город внизу затихает — люди засыпали, их мысли становились тише, спутаннее, похожими на сны. Но не все. Некоторые не спали. Некоторые кричали в темноту, и никто не слышал их, кроме неё.

— Мама. Мама, пожалуйста, не умирай. Я не готов. Я НЕ ГОТОВ.

— Я ненавижу себя. Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ. Почему я не могу быть нормальным? ПОЧЕМУ?

— Если я сейчас закрою глаза, я больше не открою их. Это так страшно. ТАК СТРАШНО. Я не хочу умирать. Я НЕ ХОЧУ.

Т/И зажмурилась. Сильно. До боли.

— Заткнитесь, — прошептала она. — Пожалуйста, заткнитесь.

— Т/И? — Пятый повернулся к ней. — Что происходит?

— Они кричат. Все. Одновременно. Я не могу… — Она стиснула зубы. Синие искры в ладонях превратились в маленькие молнии. — Я не могу это выключить.

— Сосредоточься на мне. — Он взял её за руку. Крепко. До боли. — Слушай только меня. Что я думаю?

Т/И попыталась. Сосредоточиться на нём. Пробиться сквозь шум.

Но в голове Пятого была пустота.

Не потому, что он ничего не думал. А потому, что он научился скрывать свои мысли. Построил стены. Лабиринты. Ловушки.

Он был единственным, кого она не могла прочитать.

— Я не слышу тебя, — сказала она с отчаянием. — Я никогда не слышу тебя. Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты слышала то, что я думаю о тебе, — ответил он тихо.

— Почему?

— Потому что это слишком много. Даже для тебя.

Она открыла глаза.

Посмотрела на него.

В темноте его лицо было бледным, почти прозрачным, как у призрака. Глаза — два кусочка льда, в которых отражалась луна. Он сжимал её руку так, будто она была последним якорем, удерживающим его в реальности.

— Пятый, — сказала она. — Что ты думаешь обо мне?

— Не сейчас, — ответил он.

— Когда?

— Когда ты будешь готова услышать.

— Я всегда готова.

— Нет. — Он покачал головой. — Не всегда. Ты думаешь, что готова, потому что привыкла знать всё. Но есть вещи, которые нельзя узнать. Их можно только почувствовать. А ты разучилась чувствовать, Т/И. Ты слишком много знаешь. Знание убило твои чувства.

— Неправда.

— Правда. — Он отпустил её руку. — Когда ты в последний раз плакала не из-за чужих страданий, а из-за своих собственных?

Т/И замерла.

— Я не помню, — призналась она шёпотом.

— Вот видишь. — Он отвернулся к городу. — Ты стала сосудом для чужих эмоций. А свои — спрятала так глубоко, что сама забыла, где они. Но они там, Т/И. Они ждут. И когда они вырвутся на свободу, ты не справишься.

— Справлюсь.

— Не справишься. — Он посмотрел на неё с такой тоской, что у неё заныло в груди. — Потому что когда ты наконец позволишь себе чувствовать, ты поймёшь, что всё это время была влюблена.

— В кого? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— В меня, — сказал Пятый. — Как и я в тебя. Мы оба это знаем. Мы оба это отрицаем. Но правда остаётся правдой, Т/И. Я люблю тебя. Не как брат. Не как сестра. Не как коллега. А как человек, который готов сжечь все временные линии, лишь бы ты улыбнулась.

Воздух между ними затрещал.

Не от их сил. От напряжения.

Т/И смотрела на него, и впервые за много лет её собственные мысли заглушили чужие голоса.

— Ты прав, — сказала она. — Я знала. Я всегда знала. Но я боялась.

— Чего?

— Что если я позволю себе полюбить тебя, я потеряю контроль. А если я потеряю контроль, я уничтожу всё. Не потому, что я злая. А потому, что мои чувства сильнее моей логики. А логика — единственное, что меня держит.

— Тогда отпусти логику, — сказал Пятый. — Хотя бы на минуту.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что если я отпущу, я больше никогда её не верну.

Они сидели в темноте, глядя друг на друга, и мир вокруг них перестал существовать. Не стало города. Не стало голосов. Не стало Академии. Не стало апокалипсиса.

Были только они. И правда, которая наконец прозвучала.

— Я не прошу тебя выбирать, — сказал Пятый. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось, где бы ты ни была, кем бы ты ни стала — я буду рядом. Не потому, что я обязан. А потому, что я не могу иначе.

— Пятый… — Т/И почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Впервые за много лет. Не чужие. Свои. — Я не заслуживаю тебя.

— Это не тебе решать. — Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы — холодные, как лёд, но прикосновение — тёплое, почти жаркое. — Я сам решаю, кого заслуживаю. И я выбрал тебя. Ещё тогда. В тот день, когда ты впервые вошла в Академию. Ты была маленькой, испуганной, но смотрела на всех так, будто видела насквозь. Ты меня и видела. Я это почувствовал. И понял: эта девочка — моя судьба.

— Я не верю в судьбу.

— А я не верил в любовь. — Он убрал руку. — Судьба — это выбор, который мы делаем каждый день. Я выбираю тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Даже когда ты бесишь меня своим всезнайством.

Т/И засмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь голоса, которые всё ещё кричали где-то далеко.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Знаю.

— Я люблю тебя.

— Знаю.

— Не читай мои мысли!

— А я и не читаю. — Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, не криво, не насмешливо, а светло и почти счастливо. — Ты сказала это вслух. Я просто услышал.

Она ударила его в плечо. Слабо. Почти ласково.

— Идиот.

— Твой идиот.

— Это пока не факт.

— А это уже факт, — сказал он, вставая. — Пойдём вниз. Тебе нужно поспать.

— Я не сплю.

— Сегодня поспишь. — Он протянул руку. — Я посторожу. Твои мысли. Голоса. Я научусь их отгонять.

— Ты не можешь отгонять чужие мысли.

— Я могу отгонять всё, что причиняет тебе боль. — Он взял её за руку и помог встать. — Это моя работа. Моя миссия. Моя единственная цель.

Т/И посмотрела на их соединённые руки. Его пальцы переплелись с её, тёплые и надёжные, как якорь.

— Ты говоришь красиво, — сказала она.

— Я говорю правду.

— Одно другому не мешает.

Они телепортировались.

Пятый перенёс их в её комнату — в одно мгновение, без ряби в воздухе, без звука. Он был мастером своего дела.

— Ложись, — сказал он, отпуская её руку.

— Ты останешься?

— Я сказал, что посторожу. — Он сел в кресло у окна — то самое, в котором сидел в первой главе. — Я здесь. Никто не войдёт. Ни одна мысль не просочится.

Т/И легла на кровать. Накрылась одеялом. Посмотрела на него — тёмный силуэт на фоне окна, звёзды за спиной, луна в волосах.

— Пятый, — сказала она сонно. — Спой мне.

— Я не умею петь.

— Спой что-нибудь. Всё равно.

Он помолчал. Потом начал петь — тихо, почти шёпотом, на каком-то языке, которого она не знала. Старая песня. Может, из того времени, где он прожил сорок пять лет в одиночестве. Может, из другого.

Голос у него был низкий, чуть хриплый, но красивый. Не так, как у певцов. Красивый по-своему — настоящий, живой, немного грустный.

Т/И закрыла глаза.

Голоса стихали.

Песня окутывала её, как тёплое одеяло, отгоняя страхи, сомнения, чужие боли.

Она засыпала. Впервые за четыре дня. Впервые за долгое время.

— Спокойной ночи, Восьмая, — прошептал Пятый, когда её дыхание стало ровным и глубоким. — Спокойной ночи, Т/И. Моя бесконечность.

Он смотрел на неё до самого утра. Не сомкнул глаз. Не шелохнулся.

А когда первые лучи солнца проникли в комнату, он встал, поправил одеяло, которое сбилось, и вышел на цыпочках, стараясь не разбудить.

На столе он оставил записку. Всего два слова:

«Я рядом»

Т/И проснулась в девять утра. Выспавшейся. Спокойной. Почти счастливой.

Увидела записку.

Улыбнулась.

И спрятала её в шкатулку из чёрного дерева — туда, где лежало крыло бабочки, билет в кино и его первая записка.

Теперь их было две.

Т/И знала, что будет больше.

Намного больше.

Потому что впереди были сотни глав, тысячи страниц, миллионы слов.

И в каждой из них был он.

Её Пятый.

Её невозможная любовь.

Конец шестой главы.

1954 слов · 10858 символов