Академия Амбрелла: Восьмая Книга первая: Число, повёрнутое набок

Кухня Академии Амбрелла никогда не была местом для жизни.

Регжинальд Харгривз считал готовку пустой тратой времени — для этого существовала прислуга, которую он нанимал, увольнял и снова нанимал с завидной регулярностью. Кухня была стерильной, холодной, функциональной. Белые стены. Белые шкафы. Белый пол. Никаких украшений, никаких фотографий, никаких следов человеческого присутствия.

Т/И ненавидела эту кухню.

Поэтому она решила её изменить.

В шесть часов вечера она стояла у плиты в фартуке, который украла из комнаты Клауса (на фартуке был написан огромными буквами «МОЙ ДРУГОЙ ТРАНСПОРТ — МЕТЛА» — подарок от Эллисон на прошлое Рождество). Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого то и дело выбивались пряди. На лбу — мучное пятно. На щеке — капля вишнёвого сока.

Пирог с вишней уже стоял в духовке, наполняя кухню ароматом детства, которого у них никогда не было.

Т/И резала овощи для салата — ровные кубики, один к одному, будто созданные не ножом, а лазером. Её телекинез позволял управлять шестью ножами одновременно, но сегодня она решила делать всё руками. Было в этом что-то успокаивающее. Обыденное. Человеческое.

— Ты похожа на домохозяйку из рекламы, — раздался голос Пятого из дверного проёма.

Т/И не обернулась.

— А ты похож на парня, который пришёл на полчаса раньше, потому что не знает, что делать с собой в одиночестве.

— Я всегда знаю, что делать с собой в одиночестве, — он вошёл на кухню, сел на табурет у островка. — Я просто не люблю это.

— Вот почему ты здесь.

— Вот почему я здесь.

Он смотрел, как она режет овощи. Медленно. Внимательно. Так, как будто это было самым важным зрелищем в его жизни.

— Ты волнуешься, — сказал он.

— Я не волнуюсь.

— Ты волнуешься. Я вижу. Твой пульс участился на двенадцать ударов в минуту, когда ты думала о том, как разрезать помидоры. Ты дважды поправила фартук. Ты уже десять минут не пользовалась телекинезом, хотя могла бы сделать всё за секунду.

— Наблюдательный, — усмехнулась Т/И.

— Это моя работа.

— Твоя работа — убивать людей.

— Сейчас моя работа — следить за тобой.

Она наконец повернулась. В руке — нож, блестящий под светом ламп. В глазах — смесь раздражения и нежности, которую она не могла скрыть даже от себя.

— Почему ты всегда смотришь на меня так, будто я могу исчезнуть в любую секунду?

— Потому что ты можешь, — ответил он просто. — И потому что я уже слишком много раз терял людей. Больше не хочу.

Т/И отвернулась. Положила нож. Взяла полотенце и вытерла руки.

— Ты не потеряешь меня, Пятый. Я не из тех, кого можно потерять.

— Ты из тех, кого можно потерять только один раз. И этого достаточно.

Повисла тишина. Только тикали часы на стене да потрескивал пирог в духовке.

— Ты невыносим, — сказала Т/И.

— Знаю.

— Я это ненавижу.

— Знаю.

— Иди сюда. Помоги накрыть на стол.

Он встал, взял тарелки, которые она пододвинула телекинезом — на этот раз она всё-таки использовала силу, потому что тащить десять тарелок руками было глупо даже для неё.

— Почему десять? — спросил Пятый, пересчитывая. — Нас восемь.

— Папа придёт.

Пятый замер.

— Что?

— Регжинальд придёт на ужин. — Т/И открыла духовку и проверила пирог. Золотистая корочка. Идеально. — Я пригласила его.

— Зачем?!

— Потому что если мы хотим стать семьёй, нам нужно либо принять его, либо выбросить из жизни. А для этого надо сначала поговорить. По-настоящему. Без масок. Без миссий. Без «дорогой отец, спасибо за всё».

— Ты сошла с ума, — сказал Пятый, ставя тарелки на стол с такой силой, что одна чуть не треснула. — Он разрушит всё. Он сядет во главе стола, начнёт командовать, и мы снова превратимся в марионеток.

— Не превратимся, — спокойно сказала Т/И. — Потому что в этот раз я буду сидеть во главе стола.

Пятый моргнул.

— Что?

— Ты слышал. — Она выключила духовку, достала пирог, поставила остывать. — Я пригласила его как гостя. Не как хозяина. И я ясно дала понять, что этот ужин — наш. Если он нарушит правила, он уйдёт. Или я заставлю его уйти.

— Ты не можешь заставить Регжинальда Харгривза что-либо сделать.

— Я могу заставить кого угодно что угодно сделать. — Т/И посмотрела на него через плечо. Её глаза на секунду вспыхнули синим. — Я просто не делаю этого. Потому что свобода воли — единственное, что делает нас людьми. Но если кто-то попытается отнять у меня мою семью, я забуду о морали. Ты это знаешь.

Пятый смотрел на неё долго. Очень долго.

— Иногда ты пугаешь меня, — сказал он наконец.

— Хорошо. — Она улыбнулась, и синий огонь в глазах погас. — Значит, я всё делаю правильно.

Они накрыли на стол вместе. Т/И управляла посудой телекинезом — тарелки, салатницы, стаканы, приборы — всё летало по воздуху, опускаясь на свои места с ювелирной точностью. Пятый расставлял свечи — высокие, белые, в серебряных подсвечниках, которые она нашла в подвале.

— Откуда у нас подсвечники? — спросил он.

— Отец украл их из церкви в Венеции. В 1783 году.

— Мы не были в 1783 году.

— Он был. До того, как создал Академию. У него была долгая жизнь. Очень долгая.

Пятый нахмурился.

— Ты знаешь, кто он?

— Я знаю всё, — ответила Т/И, зажигая свечи щелчком пальцев. Синее пламя перекинулось на фитили, и комната наполнилась тёплым, дрожащим светом. — Вопрос не в том, кто он был. Вопрос в том, кто мы есть. И кем хотим стать.

В 18:55 в кухню начали заходить остальные.

Первым ворвался Клаус — растрёпанный, босиком, в халате, который он носил уже три года, не стирая (Т/И знала это, потому что запах въелся в ткань на молекулярном уровне). Он остановился на пороге, открыл рот и замер.

— Это… наша кухня? — спросил он, обводя взглядом накрытый стол, свечи, цветы в вазе (тоже из подвала, тоже украденные из церкви). — Это та же самая кухня, где я вчера нашёл заплесневелый сыр?

— Та же, — сказала Т/И, снимая фартук. — Только теперь здесь будут есть, а не выживать.

— Я люблю тебя, — серьёзно сказал Клаус. — Выходи за меня замуж.

— Мы брат и сестра.

— В этой семье это никого не останавливало.

— Клаус! — возмущённо сказала Эллисон, входя следом за ним. Она была в простом платье — без макияжа, без идеальной укладки, без маски. Впервые Т/И видела её такой. Естественной. Уязвимой. — Прекрати приставать к Т/И.

— Я не пристаю. Я делаю комплимент. Это разные вещи.

— Это одно и то же, когда ты это делаешь.

За Эллисон пришёл Лютер. Он выглядел неловко — огромное тело в дверном проёме, руки сжимают косяк, как будто он боялся войти в комнату, где его не ждали. Но он вошёл. И сел на стул — не во главе стола, как обычно, а сбоку, рядом с Эллисон.

Т/И заметила это. И улыбнулась уголком губ.

Диего пришёл с ножами. Т/И не стала просить их убрать. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, это была часть его. Если он хотел чувствовать себя в безопасности, кто она такая, чтобы отбирать у него эту иллюзию?

Бен пришёл с книгой, но спрятал её под стул, как только увидел свечи. Сел рядом с Клаусом — подальше от всех, но достаточно близко, чтобы не казаться изгоем.

Виктор пришёл последним — в 18:59, с секундомером в руке. Он проверял, точны ли часы Т/И. Они были точны. Конечно, были.

— Ты всегда была пунктуальной, — сказал он, садясь.

— Я всегда была всем, — ответила Т/И, садясь на своё место. — Пунктуальность — лишь одно из моих бесчисленных совершенств.

— Скромность — не твоё, — усмехнулся Диего.

— Скромность — удел тех, кому нечем гордиться. — Она подняла бокал с водой. — А мне есть чем. Например, моей семьёй. Даже если они меня бесят.

— Я тоже тебя бешу? — спросил Клаус с надеждой.

— Ты бесишь всех. Это твоя суперсила.

— Какая четвёртая? Потому что у меня уже есть три: медиумизм, наркомания и потрясающая причёска.

— Четвёртая — умение говорить глупости с абсолютно серьёзным лицом. — Т/И подняла бокал выше. — За нас. За тех, кто выжил вопреки всему. За тех, кто ещё дышит, даже когда мир говорит нам задохнуться.

— За нас, — повторили все.

Даже Диего поднял свой нож. Т/И решила считать это за тост.

В 19:00 ровно открылась дверь.

Регжинальд Харгривз вошёл в кухню.

Он был в своём обычном костюме — идеально выглаженном, чёрном, с бабочкой. Монокль блестел в свете свечей. Лицо — каменное, непроницаемое, как фасад мавзолея. Он смотрел на детей, сидящих за столом, и в его глазах не было ничего.

Ни любви. Ни ненависти. Ни гнева. Ни радости.

Просто пустота.

— Восьмая, — сказал он, не здороваясь. — Вы пригласили меня.

— Я пригласила вас, отец. — Т/И не встала. Не сделала реверанса. Не опустила глаза. — Садитесь. Ваше место — напротив меня.

— Я всегда сижу во главе стола.

— Сегодня вы сидите там, куда вас посадили. — Её голос был мягким, но в нём звучала сталь. — Помните условия: вы — гость. Если вы нарушите правила, вы уйдёте. Я не хочу, чтобы вы ушли. Но я заставлю.

Регжинальд посмотрел на неё. Долго. Пристально. Так смотрят на врага, которого недооценили и теперь не знают, как убить.

— Вы выросли, — сказал он наконец.

— Я всегда была взрослой, — ответила Т/И. — Вы просто не хотели этого замечать.

Он сел. На указанное место. Напротив неё.

По столу пробежал вздох облегчения. Кто-то выдохнул — Т/И не поняла кто, потому что сама задержала дыхание.

— Что на ужин? — спросил Регжинальд.

— Вишнёвый пирог на десерт, — сказала Т/И, накладывая себе салат. — Сначала — салат. Потом — суп. Потом — горячее. Потом — пирог. Всё, как в нормальных семьях.

— У нас никогда не было нормальной семьи.

— Знаю. Поэтому я решила её создать.

Ужин прошёл в напряжённой тишине.

Регжинальд ел механически, не поднимая глаз. Дети тоже молчали — слишком боялись сказать что-то не то, слишком привыкли, что любое их слово может стать причиной наказания.

Только Т/И говорила.

Она рассказывала истории. О том, как однажды чуть не сожгла кухню, пытаясь испечь печенье. О том, как Клаус в детстве привязал к себе призрака и тот ходил за ним три дня, пока Бен не объяснил, что призрак просто хочет, чтобы его заметили. О том, как Диего впервые метнул нож и попал не в мишень, а в портрет отца.

— Я не помню этого, — сказал Регжинальд, когда она дошла до портрета.

— Потому что я стёрла вам память, — ответила Т/И, и ложка замерла у её губ. — Вы были в ярости. Хотели вышвырнуть Диего на улицу. Я не могла этого допустить.

Все замерли.

— Ты использовала свою силу на отце? — спросил Лютер шёпотом.

— Да, — сказала Т/И. — И сделаю это снова, если понадобится.

Регжинальд смотрел на неё. В его глазах — впервые за всё время — появилось что-то похожее на уважение.

— Вы — самая опасная из всех, — сказал он. — Я знал это с первого дня. Поэтому и дал вам номер Восемь. Вы — не часть семьи. Вы — её страж. Её меч. Её щит. И её палач, если потребуется.

— Я не буду палачом для своей семьи, — твёрдо сказала Т/И. — Я буду для них всем, чем смогу. Даже если мне придётся сжечь себя дотла.

— Возможно, так и случится, — сказал Регжинальд. — Вы готовы к этому?

— Я готова ко всему. — Она взяла ложку снова. — Вопрос в другом: вы готовы потерять меня?

Регжинальд не ответил.

Он просто продолжил есть.

Ужин закончился в 20:47.

Регжинальд ушёл первым — молча, не попрощавшись, но и не разрушив ничего. Для него это было огромным шагом вперёд.

Дети остались за столом. Пирог был съеден почти целиком — Клаус утащил последний кусок, когда никто не видел, но Т/И видела. Она всё видела.

— Это было… странно, — сказал Лютер.

— Это было нормально, — поправила Эллисон. — Впервые за долгое время.

— Он слушал, — удивился Бен. — Он реально слушал.

— Потому что я заставила, — сказала Т/И, убирая тарелки телекинезом. — Не силой. Присутствием. Я показала ему, что если он хочет быть частью этой семьи, он должен играть по нашим правилам.

— И он согласился? — не поверил Диего.

— Он не согласился. Он просто не стал спорить. Для отца это эквивалентно согласию.

Клаус облизывал ложку от пирога.

— Я хочу, чтобы этот вечер повторился, — сказал он. — Завтра. И послезавтра. И всегда.

— Так и будет, — сказала Т/И. — Каждый вечер. Семь ноль-ноль. Даже если вы будете ныть, что устали. Даже если будете говорить, что у вас нет времени. Даже если мир будет гореть. Мы будем ужинать вместе. Потому что мы — семья. А семья не бросает ужин.

— Даже во время апокалипсиса? — спросил Виктор.

— Особенно во время апокалипсиса, — ответила Т/И. — Потому что если мы умрём, я хочу, чтобы мой последний ужин был с вами. С вишнёвым пирогом. И взбитыми сливками.

— Ты всегда говоришь о смерти, — заметил Бен. — Это пугает.

— Смерть — единственная правда, — сказала Т/И, садясь обратно на стул. — Всё остальное — иллюзия. Но иллюзия тоже может быть красивой. Как этот вечер. Как запах пирога. Как ваши лица, когда вы улыбаетесь. Я запомню этот вечер. Навсегда. Даже когда меня не станет.

— Хватит, — резко сказал Пятый, вставая. — Хватит говорить о том, что тебя не станет. Ты будешь здесь. Мы сделаем так, чтобы ты была здесь.

— Ты не можешь контролировать всё, Пятый, — тихо сказала Т/И.

— Я могу контролировать время. — Он обошёл стол, остановился рядом с ней, положил руку на спинку её стула. — А время — это всё.

— Время — это не всё, — она подняла на него глаза. — Есть вещи, которые сильнее времени. Любовь. Смерть. Выбор.

— Тогда я сделаю выбор. Снова. И снова. И снова. Пока не найду правильный.

Они смотрели друг на друга, и весь мир, казалось, замер вокруг. Даже Клаус перестал облизывать ложку.

— Поцелуйтесь уже, — сказал он.

— Клаус! — закричали все.

Но Т/И и Пятый не двинулись с места. Не оторвали взглядов.

— Иди домой, — сказала наконец Т/И. — Мы поговорим завтра.

— Я всегда рядом, — ответил он. — Ты знаешь.

Он ушёл — не телепортацией, а просто вышел из кухни, как обычный человек. Потому что иногда хотелось быть обычным.

Т/И осталась одна.

Ну, почти одна.

— Ты влюблена в него, — сказал Клаус, появившись из ниоткуда. — А он — в тебя. Вся Академия знает. Кроме вас двоих.

— Иди спать, Клаус.

— Я серьёзно. Вы созданы друг для друга. Оба странные. Оба слишком умные для этого мира. Оба не умеете говорить о чувствах. Идеальная пара.

— Иди. Спать.

— Ладно-ладно. — Он пошёл к двери, но на пороге обернулся. — Т/И?

— Что?

— Ты сделала этот вечер особенным. Спасибо.

Он ушёл.

Т/И осталась одна в кухне среди грязных тарелок, догорающих свечей и аромата вишнёвого пирога.

Она посмотрела на стул, на котором сидел Пятый.

И прошептала в пустоту:

— Я тоже тебя люблю. Просто не могу сказать при всех.

Свечи догорели.

Погас последний огонёк.

А на столе осталась одна тарелка — для того, кто всегда приходил последним.

Т/И накрыла её салфеткой.

На всякий случай.

Потому что в этой семье никогда нельзя было быть уверенной, кто выживет, а кто исчезнет навсегда.

Конец пятой главы.

2520 слов · 14129 символов