Академия Амбрелла: Восьмая Книга первая: Число, повёрнутое набок

Т/И вошла в столовую ровно в 5:47.

Она знала, что все уже здесь. Слышала их мысли за три минуты до того, как переступила порог. Знала, кто на каком стуле сидит. Кто что ест. Кто о чём думает. Кто кого ненавидит. Кто кого любит.

Иногда ей казалось, что знание — это проклятие, от которого нельзя отмахнуться.

Лютер сидел во главе стола. На своём законном месте. Номер Один. Лидер. Король горы, которая на самом деле была просто кучей песка. Перед ним стояла тарелка с оладьями — двенадцать штук, ровная стопка, политая кленовым сиропом. Он съедал ровно двенадцать каждое утро. Ни больше, ни меньше. Ритуал. Контроль. Способ убедиться, что хотя бы в еде есть порядок.

— Она вошла. Восьмая. Опять смотрит на меня своими глазами, которые всё видят. Интересно, она знает, что я думаю о ней? Что я думаю, что она слишком опасна, чтобы быть в команде? Но без неё мы не справимся с миссиями. Отец прав: оружие нужно использовать, даже если боишься выстрелить.

Т/И ничего не сказала. Просто прошла к своему месту — на самом краю стола, напротив Пятого. Так было всегда. Они сидели друг напротив друга, как два зеркала, отражающих одну и ту же бесконечность.

— Доброе утро, Восьмая, — сказал Лютер с набитым ртом. — Выспалась?

— Я не сплю, Лютер. Ты знаешь.

— Ах да. Забыл. — Он откусил очередной оладья. Сироп потёк по подбородку. Эллисон машинально протянула салфетку. Лютер не взял. — Ты вчера пропустила тренировку. Отец был недоволен.

— Отец всегда недоволен. Это его естественное состояние.

Диего фыркнул. Он сидел слева от Лютера — всегда слева, чтобы быть поближе, чтобы доказать, что он не хуже. Его пальцы барабанили по столу. Нервно. Раздражённо.

— Она права, — бросил Диего, даже не глядя на Лютера. — Старика никогда ничто не устраивает. Мы спасаем мир — он говорит, что недостаточно быстро. Мы не спасаем мир — он говорит, что мы бездельники. А ты, Лютер, продолжаешь кивать, как пёсик, который ждёт косточку.

— Диего, — предостерегающе сказала Эллисон.

— Что «Диего»? Я просто констатирую факт.

— Почему Лютер всегда её защищает? Почему никто не говорит вслух то, что все думают? Восьмая — чужая. Она не похожа на нас. У неё нет номера по рождению. Ей дали Восьмой, потому что не знали, куда деть. Она не наша сестра. Она — эксперимент. Как и мы. Но почему тогда я чувствую, что она единственная, кто меня понимает?

Т/И посмотрела на Диего. Прямо в глаза. Без страха. Без желания навредить. Просто — посмотрела.

— Я не обижаюсь на тебя, Диего, — сказала она тихо. — Ты имеешь право злиться. На меня. На отца. На мир. Но помни: злость — это страх, которому надоело прятаться. Ты боишься, что тебя никогда не признают. Что ты всегда будешь вторым. Вторым после Лютера. Вторым в нашем отряде. Вторым в жизни матери, которая выбрала не тебя.

Диего побелел.

— Не смей читать мои мысли, — прошипел он.

— Я не читаю. Я просто вижу. — Она взяла чашку чая, которую ей молча подвинул Пятый. Ромашковый. Снова. — Разница огромна. Чтение — это вторжение. А видение — это наблюдение. Я не лезу в твою голову, Диего. Я просто смотрю на твоё лицо и слышу твой голос. И делаю выводы. Это не способности. Это интеллект. Он у меня повышенный, помнишь?

— Хватит, — сказал Пятый, не повышая голоса. Но все замолчали. Даже Лютер перестал жевать. — Мы собрались не для того, чтобы набрасываться на Т/И. Мы собрались, чтобы поесть. Давайте просто поедим.

— С каких это пор ты защищаешь Восьмую? — спросила Эллисон с лёгкой улыбкой. — Обычно ты единственный, кто игнорирует всех, включая её.

— Я не защищаю. Я констатирую факт: вы ведёте себя как дети. Все. Кроме Бена. Бен хотя бы молчит и не мешает.

Бен поднял взгляд от книги — он всегда читал за завтраком, прячась за страницами от реальности, которая была слишком громкой для него. Он посмотрел на Пятого, потом на Т/И, потом снова уткнулся в книгу.

— Они не знают, что я вижу. Они не знают, что каждое утро я смотрю на неё и думаю: «Как ты выдерживаешь? Как ты не сошла с ума от всего этого шума?» Иногда я хочу подойти и сказать: «Я понимаю. Я тоже слышу голоса. Только мои — мёртвые. А твои — живые. Но боль одинаковая». Но я молчу. Потому что если я заговорю, то заплачу. А я не хочу плакать при всех.

Т/И сделала глоток чая. Обожглась. Не почувствовала.

— Бен, — сказала она мягко. — Ты дочитал до главы, где герой понимает, что всё это время был мёртв?

Бен вздрогнул. Посмотрел на обложку книги — классический детектив, ничего сверхъестественного. Откуда она узнала?

— Я не читала твои мысли, — ответила Т/И на незаданный вопрос. — Я просто знаю эту книгу. «Шесть персонажей в поисках автора». Ты перечитываешь её уже в пятый раз. Каждый раз останавливаешься на одной и той же главе. Потому что боишься узнать правду о себе.

— Т/И, — предостерегающе сказал Пятый.

— Всё в порядке. — Бен закрыл книгу. Положил на стол. Впервые за долгое время посмотрел на Т/И без защиты. — Она права. Я боюсь. Я всегда боялся. Сначала — своих сил. Потом — того, что стану монстром. Потом — что уже стал.

— Ты не монстр, Бен, — сказала Эллисон твёрдо.

— Откуда ты знаешь? — Бен усмехнулся — горько, с надрывом. — Ты можешь внушить кому угодно что угодно. Но ты не можешь внушить мне, что я нормальный. Потому что я знаю, что внутри меня. Я чувствую это каждую секунду. Щупальца. Тьма. Голод. Они просыпаются, когда я злюсь. Когда я боюсь. Когда я просто смотрю на неё и думаю: «Почему ты такая спокойная? Почему ты не боишься себя так, как боюсь себя я?»

Все посмотрели на Т/И.

Она поставила чашку.

Встала.

Подошла к Бену.

Он сидел, вжавшись в спинку стула, с расширенными зрачками. Его мысли кричали: «Убери! Убери её от меня! Если она подойдёт слишком близко, я потеряю контроль! Щупальца вырвутся! Я убью её! Я убью всех!»

Т/И протянула руку.

— Не бойся, — сказала она. — Я сильнее твоей тьмы.

— Ты не знаешь, насколько она сильна, — прошептал Бен.

— Знаю. — Она положила ладонь на его плечо. Тёплую, живую, реальную. — Я видела её, Бен. Я видела твоих монстров. Я ходила по коридорам твоего подсознания, когда ты спал, и смотрела на них в упор. Они — не ты. Они — оружие. А оружие не делает человека монстром. Монстром делает выбор. Ты никогда не выбирал зло. Ты всегда выбирал добро. Даже когда было больно. Даже когда никто не благодарил. Даже когда внутри тебя всё кричало: «Выпусти нас, выпусти, мы хотим убивать».

Бен смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы.

— Ты правда ходила по моему подсознанию?

— Правда. — Т/И убрала руку. Вернулась на своё место. — Я хожу по подсознанию всех вас. Каждую ночь. Это единственное время, когда мысли становятся тише, а страхи — громче. Я делаю это не из любопытства. Я делаю это, чтобы знать, как вас защитить. Потому что вы — моя семья. Даже если я Восьмая. Даже если я чужая. Даже если вы меня боитесь.

Тишина повисла над столом, густая, как смола.

Клаус нарушил её первым.

— Оооо, Восьмёрочка, — пропел он, развалившись на стуле с неестественной грацией человека, который уже успел принять утреннюю дозу. — Ты такая драматичная. Прямо как я. Мы должны создать театральный кружок. Назовём его «Академия драмы Амбрелла». Я буду звездой, ты — режиссёром. А Пятый будет билетёром, потому что он и так всегда считает время.

— Заткнись, Клаус, — беззлобно сказал Пятый.

— Никогда. — Клаус подмигнул Т/И. — Знаешь, Восьмая, я тут подумал. Ты говоришь, что ходишь по нашему подсознанию. А по моему ходила?

— Ходила.

— И что видела?

Т/И помолчала.

— Призраков, — сказала она наконец. — Много призраков. Они окружили тебя и кричали. Не все из них были злыми. Некоторые — просто хотели, чтобы ты их заметил. Одна девочка, лет семи, в порванном платье, всё время тянула тебя за рукав. Она говорила: «Клаус, не умирай. Пожалуйста, не умирай. Ты единственный, кто меня видит».

Клаус перестал улыбаться.

— Ты это видела? — спросил он тихо.

— Видела.

— И что ты сделала?

— Я подошла к ней. Сказала: «Он не умрёт. Я не дам». Она посмотрела на меня и улыбнулась. В первый раз за много лет. А потом исчезла.

Клаус отвернулся к окну. Его плечи дрожали.

— Спасибо, — сказал он едва слышно.

— Не за что.

Виктор, сидевший в самом конце стола, молчал всё это время. Он всегда молчал. Это была его защита. Его броня. Его способ не исчезнуть окончательно из семьи, которая уже давно вычеркнула его из списка.

Но сегодня он смотрел на Т/И по-особенному.

— Она видит нас всех. Она знает нас всех. А что она знает обо мне? Знает ли она, что я не такой, как все? Что я не просто «Семёрка, у которой нет сил»? Что я… что-то большее? Иногда мне кажется, что она смотрит на меня с сожалением. Как будто она знает секрет, который убьёт меня, если раскроется.

Т/И встретилась с ним взглядом.

И едва заметно покачала головой.

«Не сейчас», — говорил этот жест. «Не здесь. Не при всех».

Виктор кивнул. Опустил глаза. И продолжил ковырять вилкой оладьи, которые не ел.

Пятый наблюдал за этой сценой молча. Он всегда наблюдал. В этом была его сила и его проклятие — видеть всё, но не вмешиваться. Пока не станет слишком поздно.

— Т/И, — сказал он, когда тишина стала почти невыносимой. — Ты вчера говорила о семи месяцах. Может, пришло время рассказать остальным?

Стол замер.

— О чём он? — спросил Лютер, нахмурившись.

— Семь месяцев до чего? — Эллисон перевела взгляд с Пятого на Т/И.

— Что вы скрываете? — Диего уже доставал нож из-за голенища. Привычка. Опасная привычка.

— Девочки, мальчики и Бен, — Клаус попытался вернуть свою обычную легкомысленность, но голос дрогнул. — Может, мы просто доедим завтрак, а потом займёмся обычными делами? Например, спасением мира от очередного сумасшедшего в маске?

— Нет, — сказал Пятый твёрдо. — Хватит прятаться. — Он посмотрел на Т/И. — Расскажи. Им нужно знать. Им нужно подготовиться. Ты не можешь нести это одна.

Т/И посмотрела на свою чашку. На дне осталось немного чая. Ромашковый. Её любимый. Он запомнил.

— Апокалипсис, — сказала она без интонации, как будто читала лекцию. — Через семь месяцев и двенадцать дней наступит новый апокалипсис. Не тот, который пережил Пятый. Не тот, который предотвратили мы. Другой. Хуже. Потому что в этот раз мы будем не спасателями. Мы будем причиной.

— Что значит — причиной? — Лютер встал. Его стул отлетел назад и ударился о стену. — Мы не можем быть причиной апокалипсиса. Мы — герои. Мы спасаем мир. Это наше предназначение.

— Твоё предназначение — слушать отца, — холодно сказала Т/И. — Моё — видеть правду. И правда в том, что кто-то из нас уничтожит всё. Я не знаю кто. Я знаю только, что это произойдёт. И что я не смогу остановить.

— Ты всегда можешь остановить! — выкрикнул Диего. — Ты — Восьмая! У тебя пять сил! Ты можешь читать мысли, управлять разумом, телепортироваться, двигать предметы, и у тебя интеллект как у суперкомпьютера! Если ты не можешь остановить апокалипсис, то кто может?!

— Никто, — тихо сказала Т/И. — И это самое страшное.

Она встала.

— Я не буду больше ничего говорить сегодня. Вам нужно время, чтобы переварить эту информацию. Завтра в шесть утра жду всех в тронном зале. Приходите с вопросами. Приходите со страхами. Приходите с ножами, если хотите. Но приходите. Потому что если мы не начнём действовать как единая семья, нас просто не станет.

Она развернулась и пошла к выходу.

— Т/И, — окликнул её Пятый.

Она остановилась. Не обернулась.

— Я с тобой, — сказал он. — Что бы ни случилось.

Она улыбнулась. Так, чтобы никто не увидел.

— Знаю, — ответила она. — Поэтому я ещё здесь.

Дверь за ней закрылась.

В столовой воцарилась тишина. Даже Клаус не пытался шутить. Даже Диего спрятал нож. Даже Лютер сел обратно на стул.

— Она права, — сказал Бен, поднимая книгу. — Нам нужно быть вместе. Раньше мы были командой только на миссиях. А теперь… теперь миссия — это мы сами.

— С каких пор ты стал таким мудрым? — спросил Клаус.

— С тех пор, как начал читать книги, а не только пить, — ответил Бен без злобы.

Пятый смотрел на пустой стул напротив. Там, где только что сидела Т/И. Её чашка ещё не остыла. Её запах — ваниль, дождь и что-то неуловимое, что невозможно описать словами — всё ещё витал в воздухе.

— Мы справимся, — сказал он. Не им. Себе. — Мы всегда справлялись.

Но в глубине души, там, где даже он сам не любил заглядывать, пульсировала мысль, которую Т/И не могла прочитать, потому что он научился её прятать:

«В этот раз — не уверен».

А наверху, в своей комнате, Т/И стояла у окна и смотрела на город, который через семь месяцев превратится в пепел.

И плакала.

Тихо. Беззвучно. Так, как плачут только те, кто никогда не позволяет себе слабости при других.

Потому что она знала правду, которую не сказала им:

Апокалипсис начнётся не с кого-то из них.

Апокалипсис начнётся с неё самой.

И она не знала, как это остановить.

Конец третьей главы.

2176 слов · 12401 символов